Рубина стоит рядом, она уже полностью погрузилась в песню, во чрево непорочной Девы. Не сводя глаз с маэстро, она слегка поворачивается в мою сторону, касается моей руки, едва заметно кивает мне – старается подбодрить. Ее сильное певческое дыхание меня не пугает. Она присоединилась к нам уже взрослой, но хор невозможно представить без нее.
Я подношу руку к горлу, связки начинают вибрировать. Я тоже погружаюсь в таинство. Я никогда не испытывала ничего более близкого к религиозному чувству. Слова, которые мы знаем наизусть, в изменившемся мире звучат совсем по-другому.
Время проходит быстро, почти стемнело. Каждый из нас бережно складывает свой внутренний инструмент. Самира набрасывает красную шаль: вечером прохладно. Факелами вспыхивают фонарики телефонов, никто не хочет расходиться. Откуда-то появляется бутылка шампанского, пробка отлетает неведомо куда. Мы осмеливаемся поднять тост.
Пузырьки бегут, мы пьем и верим в счастье этого момента. Я забываю об Аманде и своем отце.
Он ждет нас у дома, сидит в брюках карго на ступеньке крыльца. Он позвонил внучке, и она ответила ему. Не знаю, что именно он рассказал ей о земельном участке в горах, но она заинтересовалась. За столом Аманда спросила меня, почему это место называется Волчий Клык. Может, она таким образом просит прощения за то, что не пришла на мессу.
Дедушка бросает ей ключи и занимает пассажирское сиденье. Мгновение сомнений – и она садится за руль. Три поколения в одной машине, мы едем на старую фамильную землю.
– Переходи на вторую, – советует Аманде отец, – тут узкий поворот.
С прошлой нашей с отцом поездки пейзаж изменился: цветы, сменяя друг друга, поднимаются ввысь. Аманда чихает от пыльцы, хотя у нее нет аллергии. Анализ крови идеальный, даже железо в пределах нормы, хотя и на грани. Я ожидала увидеть в результатах хоть одну звездочку и даже разочаровалась. Что с моей дочерью – по-прежнему неизвестно.
Отец жестом показывает остановиться у родника. Мы идем по траве, он впереди. Он приникает ртом к трубе, пьет долгими глотками ледяную воду.
– Горная вода вернет тебя к жизни, – говорит он и жестом подзывает Аманду.
Мне он говорил то же самое, когда мы пригоняли сюда овец. Я была маленькая, но умела гонять их, постегивая вишневым прутиком. Я следила за стадом, когда отец с Освальдо уходили, перекинув ружья через плечо. Отец сам научил меня стрелять, твердо держаться на ногах в момент отдачи. Именно на этом лугу я ждала их, пока они молча бродили по лесу.
Отсюда я слышала их далекие выстрелы. Иногда я засыпала, облокотившись о лохань с водой для стада. Отец возвращался с куропатками, заткнутыми за пояс: их головы болтались на уровне его бедер. Я ненавидела его за мертвых птиц, за кровавые пятна на штанах, за страх, терзавший меня всякий раз, когда я просыпалась у источника одна. Хотя, может, это и не ненависть: в конце концов, мне было всего восемь.
Отец хотел сына, а родилась я. В день моего рождения моя тетка вышла из комнаты и сказала ему: «Ты только не злись». Много лет спустя он ждал внука, мальчишку, которого можно будет усадить за руль трактора. Он мечтал, как они вместе после обмолота будут перепахивать землю, прессовать солому в тугие рулоны. Но отца ждало второе разочарование. Его фамилия оборвется на мне, здесь.
Я не отправляла дочь к бабушке с дедушкой на лето. Я представляла, как она проводит дни на солнцепеке посреди огорода, пока дед подвязывает помидоры, и вместо этого водила ее в экологический образовательный центр. Там с детьми гуляли вдоль реки, кормили здоровой едой на полдник. Вечером Аманда рассказывала мне, как она ходила по подвесному мосту, как пекла хлеб. Я старалась держать ее подальше от своих родителей.
Отец смотрит на гору, переводит взгляд на внучку.
– Волчий Клык там, наверху, – говорит он.
Отец останется и будет ждать нас здесь. Пока мы поднимаемся к нашему участку, он сходит посмотрит, чье стадо пасется там на плато, может, стадо Акилле. Аманда идет по старой пастушьей тропе впереди меня – она такая гибкая, такая легкая. Вскоре она снимает толстовку, завязывает ее на талии. Мы входим в буковую рощу: поначалу там почти темно и даже холодно. На пути упавшее дерево, корни висят в воздухе, обхватив ком земли и камней.
В какой-то момент тропа раздваивается, Аманда ждет меня. Я забираю вправо. Аманда спрашивает, куда ведет другая тропа. «Не знаю», – отвечаю я. Еще немного – и мы выходим из рощи. Снова жара и сушь. Подъем становится круче, пятно пота на майке расползается по спине. Дыхание учащается, сердце колотится, мышцы с непривычки устают. В детстве я то и дело ходила по этой дороге, у меня не было выбора. Ноги у меня тогда были худые, но до чего же сильные.
Сегодня утром я недооценила силы Аманды, теперь прислушиваюсь к ее спокойному дыханию. Не хочу обманываться на ее счет. Я знаю, что завтра она снова закроется в своей комнате.
