Добралась до деревни, вчера был дождь, кругом лужищи, слякотища, туфли загублены, голова после вонючего автобуса кружится, спина ноет, но кое-как добрела.
Дом не заперт и пуст. На крыльце книга брошена – одна из его толстых немецких монографий. О Канте. Отсырела. На крики не отозвался. Постель разобрана, но почему-то кажется, что в ней давно не спали. На столе письменном – ворох блокнотов, кипы страниц. Почерк – как иероглифы. Его никогда не смущало, что при отсутствии электричества придется писать от руки. Посуда чистая, хлеб в целлофане.
На почте сказали, телефон исправен. Однако Павел не показывался. Надо бы поискать его дневник – он из тех людей, что имеют привычку фиксировать каждый шаг и вздох. Павел такой, себе на уме. Человек-контейнер. Вот он. Последняя запись – только у врачей каракули хуже – совпадает с датой звонка. Уйти в деревню и запить? На него не похоже.
Участок порядком зарос, хотя косить – его забава. Обошла двор, заглянула в сарай. Пройдусь, может, гуляет, бродит? Надела на босу ногу галоши, побрела полем.
Смеркается. Не по себе. Надо возвращаться в деревню, идти в полицию. Или лучше в райцентр. Но сил нет. Завтра. Надо отдышаться, успокоиться, сообразить.
Такое и раньше было – уходил за хлебом, возвращался к ночи, говорил, мысль пришла, гулял. На море как-то после вечернего купания остался спать на пляже, как ни уговаривала. А то вроде – ничего, болтает, ходим куда-то вместе, готовить принимается. Он, если захочет, хорошо готовит и всегда что-то свое, не по книгам, а как из воздуха – раз-раз пирог состряпает, раз-раз соус к макаронам.
Поле кончилось, пошли буераки. Ноги вымокли. В галошах хлюпает. Всё, назад.
Найдется – все ему скажу. Всё, всё, всё. Вообще, пора нам жизнь как-то заново начать. Как-то договориться о чем-то. Как-то встряхнуться, что ли, обоим. Может быть даже, снести халупу эту деревенскую, поставить сруб нормальный, коли уж на то пошло. Тогда, правда, и душ, и колодец нужен, и электричество. Или продать все или еще что-то придумать.
На склоне среди травы что-то белеет. Да, что-то там белеет. Ладно, пять верст бешеной собаке не крюк.
Подхожу: футболка, на ней линялое «Юрмала, 1999». Майка, которую давно пора отправить на тряпки. (Купили в Юрмале во время первого совместного отдыха. Он тогда меня зачем-то Ируном называл. Ужасно противно, а ему нравилось. «Ирун, иди сюда». На самом деле мне тоже нравилось, но только если он, а от других – невыносимо. Потом перестал.) Ткань волглая. Когда беру ее в руки, из складок вылетает шмель и ошарашенно бьется мне в лоб. От неожиданности роняю футболку в траву. Она выглядит бездыханной.
Я бегу. Мое дыхание, хриплое и прерывистое, бежит рядом со мной. Трава обнимает ноги, хлещет и ласкает. Плотный туман ровно стелется над полями, доходит до колен. Словно я совершаю забег в молоке. Хочется стряхнуть его, как липкий талый снег.
Зачем-то оборачиваюсь – туман руки ко мне тянет. Добраться до деревни. Добраться, там соображу.
Я бегу. Над оврагами, в вате, блуждают редкие огоньки. Деревня на том краю поля с тихим вздохом погружается в недолгую летнюю ночь.