А в этом году так и вовсе здесь не просто так законный преподавательский отпуск просиживаю. Чтобы не засохли мозги, вновь взялся за докторскую и намерен к осени ее дописать. И так затянул непростительно. Все из-за спертых городских месяцев. Но теперь, на воздухе, я положил себе за норму работать не менее четырех часов в день, желательно до полудня. Ранний подъем, неспешный кофе и – за письменный стол. Ритуал, процедура, тишина – нехитрые правила, которые годами помогали мне размышлять и сохранять ясность мысли.
Ирина не понимала меня в этом смысле: любовь к философии казалась ей чем-то абстрактным и от жизни далеким. Я же всякий раз убеждался, что классические немецкие философы – область моего изучения – имеют гораздо больше отношения к нам, чем, скажем, дурацкий театр, который почему-то так любит жена. Театр – мертвое искусство. А философия – вещь живая. Даже неясно, как с этим можно спорить, выдвигая наивные аргументы про развитие и эксперимент, эти общие, ничего не значащие слова, которые она заучила, как ребенок заучивает стишок для утренника в детском саду. Но да бог с ним.
Работа прочищает голову. Вероятно, от этого в последние дни вызрело у меня дело, или, как сейчас принято говорить, проект, не менее насущный, чем докторская. Похоже, я приближаюсь к тому, что чувствовал ребенком в пору, когда был интуитивно, естественно открыт чуду.
Теперь, когда жизнь страдает такой отчетливой определенностью, ощущения тайны и красоты, с которыми я связывал туман, стали мне еще дороже.
С некоторых пор я стал заигрывать с мыслью, что могу попытаться с ним, как бы это сказать, слиться. Нащупать общий ритм, нашу схожесть.
Наконец, решился и сделал первый шаг.
Под вечер оторвался от письменного стола, ушел в поле, бродил-бродил, и как-то так вышло, что стал танцевать. Сначала было самому чудно́́. Озирался, зажимался. Потом, однако, сознание уступило место движению. Я зачерпывал туман руками, нырял в него глубже и глубже, двигаясь все свободнее. А потом и вовсе забылся.
Проснулся утром в поле. Поздно, уже жарко, рубашка отсырела, измялась. Вернулся в дом, забрался в койку. Лоб и щеки горят, руки и ноги подрагивают мелко-мелко, но, напротив, холодные. Проснулся лишь к вечеру. Хотел позаниматься, да как открыл книжку, так и захлопнул. Завтра.
Закончил главу. Пишу, не могу остановиться. Поразительно.
Пишу. Все отныне обновится. Еще не вечер.
Текст и вечерние встречи. Чувство наполненности удивительное. Продолжать.
Сейчас солнце стоит еще высоко, день жгуч, безмолвен и угрожающ, но через пару часов тени начнут темнеть и удлиняться, все вокруг смягчится: словно бы потеряет в гордости, но приобретет в принятии. Я встану из-за стола, сяду на крыльцо с кружкой чая и стану ждать. Как я угадываю момент? Не по времени, не по первой вечерней прохладе и не по пению кузнечиков. Тело само угадывает, само командует и само ведет. Я встаю и иду.
С тех пор как мы с Павлом говорили, прошло десять дней. В тот, последний, раз он звучал необычно радостно. Сказал, что работа спорится и что с ним происходят замечательные, принципиальные, так и сказал – принципиальные, изменения. В подробности вдаваться отказался – сказал, приедешь, поговорим. Интонации такие я давно забыла, а ведь в начале знакомства он был именно таким – часами заливался о том, что, если не терять интерес к устройству мира, жизнь никогда не будет скучной. Ну и, конечно, без конца про кантов-гегелей, как другие про армейских старшин или школьных друзей рассказывают.
В доме нет электричества, поэтому с идеей о мобильной связи пришлось расстаться. Но два раза в неделю он звонит мне с почты. Конечно, и на почте телефон мог сломаться – он там, кажется, один. В этой глуши все что угодно может случиться, во всяком случае, я ничему не удивлюсь. Там и дачников-то по пальцам – добираться слишком долго, а приличного подъезда за все эти годы так и не построили.
Я-то это понимаю, а вот Павел нет: не отдает себе отчета, что только человек, имеющий светлые детские воспоминания, может найти романтику в глуши, истерзанной оврагами.
По правде сказать, я не печалюсь, что мы проводим лето порознь. За осень и зиму мы успеваем так насидеться в квартире, что пожить отдельно не повредит. Но пару-тройку раз за сезон все-таки заставляю себя туда добраться, сделать ему приятное.
Сегодня четверг. Если завтра не позвонит, в субботу придется ехать. Лучше бы позвонил.
Не позвонил. Весь вечер торчала у телефона. Не пошла в театр, вообще никуда не пошла. Ищу расписание пригородных электричек и злюсь. Ну как так можно? Ну неужели нельзя было найти способ дать знать о себе? Дойти до соседей, например. Ну да, километр. Ну и что?
Не люблю деревню, вот не люблю. И электрички, и вонючие автобусы – не люблю. А вот он любит. Когда только поженились, казалось, что мы – словно одно тело. Но в какой-то момент обнаружила: нет, два отдельных человека. Как это случилось, когда? И, главное, что делать с этим?