Первые километры она еще видела машину Жени позади, но на подъезде к городу та растворилась в потоке.
На парковке у роддома Инна надеялась, что его вишневая иномарка вот-вот припаркуется рядом. Но ждать было некогда. Инна открыла заднюю дверь Агента Купера. Пахнуло мочой.
Белая Даша с разметавшимися бронзовыми волосами, похожая на гоголевскую утопленницу, надрывно, хрипло дышала.
– Давай, подруга, на выход.
– Я боюсь, – в очередной раз начала подвывать Даша, – давай посидим, его подождем.
Инна окинула взглядом парковку. Машин было мало, здание казалось спящим, только одинокая скорая выгружала из своего чрева маленькую стонущую киргизку.
– Все будет зашибись, – сказала Инна и протянула Даше руку, – вперед и с песней. Прикинь, сейчас мамой станешь.
Даша, пошатываясь, вылезла на воздух. Инна терпеливо держала ее под руку. На заднем сиденье ее еще недавно такой аккуратной машины почему-то валялись горошины. Странно, но уже не важно.
– Не ссы, – Инна нажала на кнопку сигнализации. – Пол-то хоть знаешь?
Даша вяло помотала головой.
– Ну вот что с тебя взять, а? Давай поприветствуем врачей и младенцев.
Инна нажала на кнопку сигнализации, Агент Купер пискнул, и Инна с Дашей медленно двинули ко входу, словно пародируя героев боевика, героически шагающих на фоне полыхающих, дымных обломков.
…Инна опустила стекла и прикрыла глаза. Вселенная стучала и шуршала.
Со стороны обочины в машину вливалась прозрачная, влажная свежесть, со стороны трассы в ноздри заходил сухой бензиновый дух.
Инне показалось, что где-то открылись невидимые ворота. Появился выход. Выход непонятно куда и шанс непонятно на что.
Она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть настроение, чтобы вытянуть его снаружи и втащить в себя поглубже, но тут брякнуло смс. Мать. «Ты мои семена не забыла?» Не забыла.
Инна наклонила голову к одному уху, к другому, отвела назад плечи, громко хрустнув суставами, и пошла к багажнику за канистрой. «Запомни, милая, девушке без канистры на трассу выдвигаться никак нельзя», – наставлял ее инструктор Вахтанг. Хороший учитель бесценен.
Туман я любил с детства.
Сразу за нашим деревенским домом начинались поля. Вечерами, в августе, когда все темнеет и уплотняется, я смотрел, как белые клочья тумана сбиваются в тучи, похожие на рыхлые подушки, и ползут от кромки полей к нашему крыльцу.
Поля – не помню, чтобы их засевали, – обрамлял жиденький перелесок, за которым тянулись овраги. Когда мне удавалось сбежать из-под присмотра, я трусил к оврагам и, трепеща, наблюдал, как клочья тумана скапливаются на дне самого глубокого из них – ровно-овального, похожего на отпечаток гигантского яйца. Мне все казалось, как оттуда, из оврага, вот-вот сплетется фигура, материализуется нечто и я, наконец, пойму, почему меня туда так тянет. Я представлял, что появится существо – да, вероятно, существо или сущность, или сгусток, не знаю, как назвать, – в общем, появится нечто мне родственное, близкое. Ближе, во всяком случае, чем дед, бабка и моя с ними жизнь во время каникул.
В июне я старался не спать.
Если удавалось, я наблюдал полный цикл: как к сумеркам туман скапливался вокруг сарая и дома, затем густел, затем на короткое время бледнел при погружении в июньскую полуночь, а после шести утра преображался, распадаясь на росу и дымку. Иными словами, я стал специалистом по туману, как иные делаются специалистами по следам, или снегу, или льду.
Однажды я продержался без сна три ночи кряду. К концу эксперимента я чувствовал себя легким, как воздушный шарик, и на четвертый день заснул на прополке грядки с картошкой. Бабка обнаружила меня в мятой ботве и, судя по всему, подумала, что я в обмороке – хилый городской ребенок, отравленный кислородом. Только этим можно объяснить, что меня не наказали. Зачем-то она отогрела мне ноги с горчицей и, закутав в свое самое ценное египетское верблюжье одеяло, отправила спать, велев не вставать до утра.
Дед с бабкой умерли, а я окончил школу, отучился в университете, остался работать на кафедре, поступил в аспирантуру и чуть позже женился. Деревенский дом на отшибе продавать не стали. Через какое-то время в нем захотели жить родители. Была у них иллюзия счастливой старости на природе.
Но уже в конце первого, пробного лета неустроенный быт перестал их радовать, объем нужных вложений напугал, и они – теперь уже раз и навсегда – решили не дергаться и проводить сезон в городе. Воздух хуже, зато не надо бегать на двор и греть воду на печке.
Жена моя Ирина деревенской жизни тоже не полюбила. Мы с ней вообще разные. Нет, о жене мне дурного сказать нечего. Ну разве что есть у Ирины привычка подолгу чесать лодыжки, когда она думает, и сутулиться как-то по-стариковски. Я ее несколько раз просил обратить внимание на осанку, но она только раздражается. И я это дело оставил: чего взрослого человека жизни учить?
Словом, я с радостью провожу лето в деревне один: сплю, читаю, кошу двор, готовлюсь к осенним лекциям, смотрю кино, наконец.