Что-то кольнуло в груди Гоги. Художник из барака. Да, таким он был еще недавно. Голодным мечтателем, который верил, что искусство может изменить мир.
— Тот художник был наивен, — сказал он, но голос дрогнул.
— Зато он был живой, — мягко заметил Крид. — А что скажете о нынешнем?
Гоги посмотрел на свои руки. Те же пальцы, что полгода назад дрожали от волнения над чистым листом бумаги. А теперь они двигались уверенно, расчетливо, как инструменты точного механизма.
— Нынешний эффективен, — ответил он тихо. — Полезен. Успешен.
— И счастлив?
Вопрос повис в воздухе. За брезентом завыл ветер, принося запах пороха и металла.
— Счастье — категория для частных лиц, — сказал Гоги наконец. — Я больше не частное лицо.
Он сел обратно, раскрыл блокнот на пустой странице. Взял карандаш и начал рисовать. Снова робот. Снова схема. Снова мертвая эффективность вместо живой красоты.
И понял, что пути назад уже нет.
Ветер раскачивал брезентовые стены палатки, когда Крид бесшумно вошел внутрь. Керосиновая лампа дрогнула от сквозняка, отбрасывая пляшущие тени на стены. Гоги сидел над блокнотом, уставившись в одну точку.
— Не можете заснуть? — Крид стряхнул снег с плеч, сел на походную койку.
— Думаю, — коротко ответил Гоги, не поднимая головы.
— О чем?
— О том, кем я стал. О том, что потерял.
Крид достал из кармана потрепанную книжку в кожаном переплете.
— Позвольте прочитать вам кое-что, — он раскрыл книгу на закладке. — Это написал корейский поэт Юн Дон Джу перед смертью. Его казнили японцы в сорок пятом.
Крид откашлялся и начал читать мягким, почти гипнотическим голосом:
— «Небо стало темнее, но звезды все еще горят. Я стыжусь неба и звезд, потому что ничего не сделал, чтобы заслужить это прекрасное имя — человек. Поэтому ветер беспокоит мое сердце…»
Гоги медленно поднял голову. В словах была боль, знакомая до дрожи.
— «Пока не придет утро и не сотрет звезды с небосклона, я не должен засыпать. Тот, кто получил прекрасное имя — человек, должен страдать от бессонницы…»
— Красиво, — тихо сказал Гоги. — И к чему это?
Крид закрыл книгу, убрал в карман.
— К тому, что сомнения в себе — привилегия живых людей. Машины не мучаются вопросами морали.
За стенами палатки раздался далекий рокот моторов. Крид встал, прислушался.
— Похоже, к нам гости, — он поднял полог входа. — Американская колонна, примерно батальон. Идет прямо на нашу позицию.
Гоги подошел к выходу, всмотрелся в темноту. Действительно, в долине двигались огни — фары танков и грузовиков.
— Что будем делать?
— Испытаем вашу разработку в боевых условиях, — Крид взял трость, направился к выходу. — Идемте.
Они пробежали по заснеженной траншее к замаскированной позиции. Там, под брезентовым чехлом, стояла гаусс-пушка — плод совместной работы Гоги и Селельмана. Два метра длиной, изящная, как скульптура, и смертоносная, как молния.
— Вы проектировали ее, — Крид сбросил чехол, включил питание. — Делайте честь своему детищу.
Гоги сел за прицел, настроил наведение. В зеленоватом свете ночного видения американская техника выглядела как игрушечная. Головной танк медленно полз по дороге, не подозревая об опасности.
— Дальность четыре километра, — доложил он. — Ветер северо-западный, три метра в секунду.
— Стреляйте.
Палец лег на спусковую кнопку. Гоги колебался — в том танке сидели живые люди. Парни, может быть, не старше того рязанского лейтенанта.
— Стреляйте, Георгий Валерьевич, — повторил Крид тверже.
— Эти люди…
— Эти люди через час будут убивать наших, — Крид положил руку ему на плечо. — Включая того корейского мальчика из деревни, которого вы рисовали позавчера.
Гоги вспомнил десятилетнего паренька, который принес им рыбу. Широкая улыбка, любопытные глаза, мечты стать художником, как дядя из большого города.
Он нажал кнопку.
Бесшумная вспышка. Гаусс-заряд пронзил ночь со скоростью света. Головной танк остановился, потом взорвался — боекомплект детонировал от перегрева брони.
— Превосходно, — Крид наблюдал в бинокль, как колонна в панике разворачивается. — Перезаряжайте.
Следующий выстрел уничтожил бронетранспортер. Третий — самоходную пушку. Американцы стреляли вслепую, не понимая, откуда идет атака.
— Чувствуете? — спросил Крид, когда последняя машина скрылась за поворотом. — Власть над жизнью и смертью. Один человек, одно решение — и судьбы сотен людей решены.
Гоги отстранился от прицела, посмотрел на дымящиеся обломки в долине.
— Это… ужасно.
— Это необходимо, — поправил Крид. — Ваша пушка только что спасла жизни трех тысяч наших солдат и мирных корейцев. Разве это не стоит нескольких вражеских танков?
Гоги молчал, разглядывая свое творение. Элегантные линии корпуса, изящные пропорции направляющих, безупречная эргономика пульта управления. Он создал это как произведение искусства — слияние красоты и функциональности.
— Вы сомневаетесь в правильности своего выбора, — продолжил Крид. — Но посмотрите шире. Каждая ваша схема, каждый чертеж сокращают войну. Ускоряют победу. Приближают мир.
— Ценой человеческих жизней.
