Матерясь и покачиваясь, полковник исчезает за выцветшим одеялом, низкий его голос рокочет за перегородкой из пыльного плюща, слышно, как обильно он мочится на фундамент домика, - и ругань его несется уже через зеленые заросли, с другой половины веранды.
- Я его, падлюку, научу, как себя вести, я его... .... - от удара по столу разноголосо звенит посуда. Собутыльники полковника вполголоса уговаривают его образумиться, только он бушует все сильнее: - Я его, сучару, суч-чару такую! ... ...!
Типичная алкогольная истерия.
- Нажрется и забудет, - негромко, чтобы не услышали на той стороне, предполагает Балда.
- Эта гадина быстро не нажрется, у него организм - лошадиный. До утра может жрать, сволочь. Ну его к монаху. Накапает шефу - тот орать будет. Я и так недавно три дня задвинул. Ладно, пойду гриль врублю. Что-нибудь придумаем... - Он вливает в рюмку прозрачно-льдистой водки. Оранжевые лучи заката, скользнув сквозь прохудившуюся пелену листвы, зажигают в рюмке яркую радугу. Чайник выплескивает жидкость в глотку. - Водяру мою, смотрите, не скормите кому-нибудь.
- Пошел, Пашка?! - вопит с веранды полковник вослед уходящему Чайнику. Давай, действуй! Если еще мы, начальство, ругаться будем!.. Га-га-га-ха-ха!!! Ну, ребята, накатим, щас он все сделает. Давайте. Поскорее выпьем тут - на том свете не дадут. Бу-га-га-га-ха-ха-ха-ха!!!
Разговор за растительной перегородкой стал превращаться в некое полувнятное бормотанье, когда около часа спустя вернулся Чайник. На хромированном подносе, помутневшем от густых царапин, дымятся поджаренные до румяной коросты подушечки шашлыков, нанизанные на узкие сабли шампуров. Из оттопыренных карманов грязного фартука Чайник выкладывает на стол пару консервных банок с крабами, две бутылки "Боржоми", пачку незнакомых сигарет.
- Сейчас, - вполголоса, - отнесу этим тварям. Откройте пока воду, я через минуту буду.
- А нам? - спрашивает Балда. - Мяса. Такого я тоже хочу. Дай шашлычок.
- Пусть им давятся эти свиньи. А мы лучше - крабов,
Отшвырнув одеяло. Чайник уходит, а полминутой погодя по ту сторону зеленой перегородки раздаются восторженные восклицания, славящие золотые руки повара. Громкий бас пьяного полковника пропарывает тишину:
- А,...! Что я говорил?! Пашка - молодец! Железный солдат революции! У, Пашуня, дай я тебя поцелую!... !
Тускло звенит стекло. Раздается призыв к омовению гортаней. Слышится отчетливое чавканье.
Вернувшись, Чайник плюхается в плетеный шезлонг, проглатывает полстакана водки, насыщает тело ароматом анаши,-и нежная наша беседа ни о чем, омрачаемая особенно сильными выкриками соседей, продолжается.
...Уже совсем темно. С улицы тянет сыростью. Сипят сверчки, один надрывается совсем рядом.
Свет на веранде не врубаем, чтоб не привлекать комаров, но в комнате горит. Льется сквозь плотные занавеси - скупой, матовый. Трепаться неохота. Кайф - по всему телу, в мозгу - особый. Феноменальное, какое-то магическое, что ли, состояние. Курим и молчим - впитываем. Зато на другой половине террасы - разудалое гулянье. Кажется, к нашим замечательным соседям явились гости. Разглагольствуют уже все разом, и, похоже, никто никого не слушает. Лишь изредка - стук стаканов и короткое затишье: пьют. И опять - культурное общение.
И вдруг - неожиданно резкое, громкое, неприятное:
- Пашка! Пашка-а! слышь?! иди-ка сюда! ...! ...! - пьяный голос полковника.
- Перебьешься, - негромко ворчит Чайник.
- Пашка, ..., морда! Слышишь меня? Слышишь или нет? ...!
Грохот стола - от удара. Звон подпрыгнувшей посуды.
- Ты слышишь, Пашка, ... ! ...! Слышишь или нет?! ...!
Пора отзываться - чревато.
- Ну. Чего.
- Иди сюда. Сю-да иди-и!
- Зачем?
- Зате-ем. Затем! Достань нам водки! Понял, гаденыш?
Молчание.
- Понял, я спрашиваю?!
- Где ее достать - ночью?
- Сам знаешь где, ...! Деньги завтра отдам, слово офи-це-ера! Давай! ...! ...! Быстро! Пон-нял? И чтоб мы больше не ругались! Давай, Пашка, сукин ты кот-тяра! ...! ...! Давай! ...! ...!
Чайник только что высмолил мостыру, ему такие требования не по душе. И оскорбления - тоже. План оскорблений не терпит.
- Пошел ты на х..., кайфоломщик!!! - внезапно взрывается он.
- Что-о?! - кошмарный, нечеловеческий рев. - Что ты сказал, щено-ок?! Да я тебя щас! ...! ...!
Взрыв разбитого стекла. Шаги - удары. Разрубив листву перемычки, в наши тенистые покои вваливается торс полковника во всем своем неприглядном естестве.
- А, падла! ...! ...!
Топтанье, шарканье, хруст стекла под башмаками. Торс насилу втаскивают обратно. Жуткие матерные крики. Неистовство, приближающееся к бешенству.
Пахнет серьезным скандалом. Чайник с неустрашимостью чемпиона по каратэ презрительно поглядывает на трясущуюся листву, наливает в стакан водки, делает несколько глотков и, сорвавшись с места в карьер, убегает в ночь.
Через несколько минут, запыхавшийся, в испарине, блестящей на лбу и шее, он появляется на веранде с газетным свертком в руках. Оранье полковника выдыхается, обессилело, - и вопль Чайника его без труда перекрывает.
