Эта мысль преследовала меня как тень. Каждый день она витала перед глазами, а я больше не мог встречать тему учителя и ученика в жизни и творчестве без еканья в сердце. Не мог спокойно смотреть, как друзья общаются со своими школьными учителями. К тому же я понял, как много её следов осталось до сих пор со мной в моём быту прямо здесь, под боком. Даже старая любимая флешка, которой я всегда пользовался, была её подарком. Многие места в городе теперь принадлежали ей, потому что мы когда-то там бывали вместе, а белые проезжающие мимо «Форды» на улице заставляли судорожно смотреть на их номерной знак. Но хуже всего оказалось с запахами. Я и не думал, как много ненавязчивых запахов может быть связано со школой, а обычное курение людей на улице может напоминать ту смесь аромата цветочных духов и тонких сигарет, которые она курила. Она, её образ, стали моим наваждением, незримо преследуя днем, когда я запрещал себе любить её, и беспощадно являясь ночью в сновидениях, где я был абсолютно беззащитен перед чувствами.
Тогда я задавал себе вопрос: «Почему я ушел? Почему сбежал от неё и не возвращался к ней столько времени?». По сути, я исчез почти сразу после выпуска из школы, а ведь она тогда желала, чтобы я не забывал о ней. А я и не забывал. Просто мой путь был так извилист и так неудачен, что я боялся прийти и разочаровать мою драгоценность, увидеть, как исчезает улыбка на её лице. Но ещё больше я боялся разочароваться в ней сам. Боялся, что если это божественное очарование ею спадет, то что я увижу? Кого? Если это будет не ангельская сущность, сидящая в башне из слоновой кости, а обычная уставшая женщина со своими пороками и заблуждениями, с первыми проступающими морщинами и закрашенной сединой, буду ли я так же её любить?
И только сейчас, после того как она бросила меня, я смог ответить — буду. И это был худший ответ. Все эти года я будто бы не замечал, что она, такая сильная и гордая, всегда занимала часть моего сердца, как вредная привычка, укоренившаяся настолько, что выдрать её оттуда казалось невозможным. Она будто была частью моей личности, слепив в подростковые года меня таким, каким хотелось ей самой. И теперь, на сегодняшний день мне казалось, будто её изящные и такие знакомые руки незримо сжимают моё сердце в тиски, стирая его в пыль и забирая моё стремление к свободе.
И вот после трех месяцев неуютных скитаний этот достопочтенный блудный пес, то есть я, пришел в бар. Не то чтобы я хотел или нуждался в том, чтобы глушить мою боль в алкоголе, скорее просто уже больше не мог оставаться наедине с собственными мыслями. Внутренний адвокат довел мою ненормальную зависимость до предела, будто кто-то выкрутил переключатель громкости на максимум, и осознание моей проблемы просто оглушало. Пока жизнь вокруг неслась своим чередом, я лишь притворялся, что я жив, что моё сердце ещё цело, а улыбка на моём лице настоящая. Бар был лишь ещё одной проходной точкой в моём скитании и поиске ответа на мою проблему.
Пока бармен ставил передо мной прозрачную небольшую емкость с миндальным ликером, я смотрел на его молодое уверенное улыбчивое лицо и задавался вопросом: «Как живут люди необременённые безответной любовью к школьному учителю? Как они приходят домой без невыносимой тяжести внутри, как развязывают шнурки на ботинках, не думая о том, чем же сейчас в своем кабинете она занимается и как живет? Как не стыдятся своих чувств и идут уверенно вперед, не оглядываясь на место, в котором провели 11 лет жизни?»
— Тебя что-то беспокоит? — прозвучал надо мной голос этого необременённого.
— Столько, что я даже не знаю, с чего начать, — улыбнувшись в пол, ответил я.
— Просто расскажи, — его голос словно убаюкивал спокойствием, — я слышал столько бессвязных историй, что меня уже трудно напугать таким заявлением.
И я рассказывал. Сбивался, запинался, путался, но выдал всё, что наболело за эти месяцы. А он слушал, задумчиво потирая запонки на рукавах белой рубашки.
— Дык, приди прямо к ней и поговори! — первое, что произнес он под конец моей истории.
— Я… — я даже потерялся от такого ответа, — я не могу! Она же просто пошлет меня! — на моё восклицание обернулось несколько человек неподалеку. — А после этих месяцев на надрыве, — уже тише продолжил я, — честно говоря, даже не уверен, что смогу спокойно это принять. Стыдно признаться, но, если она разобьет моё сердце прямо там, у себя в кабинете, если она скажет, что больше не хочет меня видеть, боюсь сорваться и заплакать прямо перед ней.
Он воспринял это заявление на удивление спокойно. Возможно, просто уже навидался пьяных и жалких мужчин, готовых валяться у своей ненаглядной в ногах и заливать слезы горя алкоголем.
— Запомни! — тыкнул он мне в грудь пальцем, — все эти псевдофразы «сначала думай, потом делай» полные бредни! Так говорят только все эти неуверенные в себе хлюпики. Сначала делай, а потом думай! Приди к ней, наори на неё! Заплачь! Хлопни дверью! Пусть страдает она, а не ты!
