Рваные раны на них были неглубокими, но доктор дал указания Глебу и Харитону ежедневно обрабатывать и перевязывать их. А уже вчера раны поверхностно затянулись, а потому Глеб счел возможным снять повязки.
Чем дольше я смотрела на них, тем сильнее сжималась моя грудь, словно на нее давил стокилограммовый груз боли и нескончаемых страданий.
А только я устало закрыла глаза, как мой покой нарушили:
— Татьяна, вот ваше платье.
Мои глаза распахнулись и я тут же перекинула волосы вперед, чтобы скрыть следы на шее от глаз горничной. Никто, кроме Глеба и Харитона, о них так и не узнал. Никто не знал о том, какой вред нанесла мне собственная мать. И так должно было оставаться впредь.
Когда я была в Японии, скрывать их от семьи и родственников было достаточно легко. Я либо просто не выходила из комнаты, либо прикрывала шею шарфом, благо на улице была зима.
Но теперь, когда мы находились в России, в отеле и близился благотворительный бал, приходилось заниматься их тщательной масскировкой.
Я перевела взгляд со своего отражения на горничную.
— Спасибо, оставьте на кровати.
Когда она ушла, я обратила внимание на принесенное платье. Это было красивое кремовое платье с высокой горловиной, украшенное кружевными аппликациями из бисера, с юбкой А-силуэта и разрезом спереди. Я должна была надеть другое платье, но оно быоткрыло мои синяки, поэтому выбор пришлось изменить. Повезло, что Анна Максимовна включила это платье в мой новый гардероб.
Я совсем не была готова выйти в свет, а время неумоливо близилось к пяти часам. Всего четыре часа и начнется бал. Быстро вздохнув, я пошла принимать долгую успокаивающую ванну, надеясь, что она поможет хоть немного восстановить мои потрепанные семьей нервы.
А когда я вышла, меня уже ожидал стилист, нанятый для меня лично Глебом. Молча она помогла мне с макияжем и прической, а как только закончила, то не стала медлить и вышла из номера, никак не отреагировав на мои синяки.
Оценив свое отражение, я удостоверилась в ее безусловном профессионализме.
Благодаря ей, я снова выглядела почти… живой.
Слезы начали наполнять мои глаза и я вынуждено задрала голову к потолку и стала часто-часто моргать, чтобы не испортить только что сделанный макияж.
Быстро взяв себя в руки и отвернувшись, я схватила свой телефон со стола. Данил по-прежнему не писал мне. И не звонил. Последнее сообщение он прислал мне после того, как я позвонила ему в первый день пребывания в Японии, сказав, что ложился спать. С тех пор не пришло ни одного сообщения.
Я пыталась побороть нарастающее беспокойство.
Может быть, он просто потерял свой телефон?
Или его телефон сломался?
А может, он был слишком занят, готовясь к Новому году со своей семьей.
Я снова обеляла его в своих глазах.
И я так устала от этого…
Устала оправдывать его промахи…
Мне нужно было, чтобы он был здесь.
Мне нужно было увидеть его.
Он был мне нужен.
Если он не придет сегодня, значит… все будет кончено.
Если он предает меня всякий раз, когда я нуждаюсь в его поддержке, то… зачем всё это?
При одной этой мысли мои глаза снова наполнились слезами. Я крепко зажмурилась и сделала глубокий вдох, стараясь больше не думать об этом.
Потому что он обязательно придет.
Он обещал.
Я сделала еще глубокий вдох, основательно прогнав эти болезненные образы. В этот момент я поняла, чтобольше не могла и не хотела оставаться во власти страха остаться одной, без него. Я, итак, большую части жизни была одна, без него.
У меня есть право на счастье, и, возможно, шаги к нему начинаются с того, чтобы наконец рассмотреть отражение того, кем я на самом деле хочу быть. И с кем…
Потом в мой номер зашел Глеб, оборвав поток моих мыслей, и, как полагается заботливому старшему брату, забрал меня на благотворительный бал.
У меня больше не было возможности думать о Даниле и наших отношениях с весьма туманным будущим.
POV Даня
— Веди осторожно, ладно? — сказал я Орлову, когда мой лучший друг сел на водительское сиденье своей тачки. — И уже темнеет, так что не гони слишком быстро.
— Хватит нравоучать, Громов, — раздраженно пробормотал Леха, заводя тачку. — И поезжай домой.
Я оперся о кузов и посмотрел на друга, приподняв бровь.
— Поеду, не переживай, — отмахнулся я. — Ты уверен, что правда не хочешь, чтобы я поехал с тобой?
— Уверен. А теперь свали.
Усмехнувшись, я оттолкнулся от машины, позволив Орлову закрыть дверь, и стал смотреть на холоде и в потемках, как тот отъезжал, не обращая внимание на то, что я махал ему вслед. Моя натянутая улыбка исчезла, как только Леха скрылся из виду.
Я тут же повернулся и направился к своей тачке.
Мне не нравилась идея отпускать Орлова одного. И мне уж точно не нравилось, что он поехал один, за город, на кладбище, когда только-только поправился.
Однако у меня не было выбора. Я не мог помешать Лехе посетить могилу матери. У меня бы просто не хватало духу это сделать.
Мой новый телефон зазвонил в кармане куртки, как только я опустился на сиденье своей машины. Я потянулся за ним и, увидев, кто звонит, тут же ответил.
— Да, Ксюш.
