От моего напарника смердело так, что я с трудом сдерживал рвоту. За всё время он не проронил ни единого слова, даже когда стражник с факелом вскочил на лошадь и скомандовал в путь, мужик не показал эмоций. Едва мы двинулись, как я оценил все прелести «ошейника» — каждый шаг вразнобой, отзывался игрой колодок на плечах. С напарником говорить было бесполезно, стал приноравливаться к его шагу, чтобы колодки не елозили на плечах. Пара Этаби — Элса не прошла и десяти метров, когда хуррит разразился руганью в адрес меона, вспоминая его предков до седьмого колена. Тот тоже не остался в долге, отвечая отборным матом. Они даже сцепились руками, хотя не могли нормально повернуть головы в боковую сторону.
— Молчать! — Несколькими ударами плети, стражник прекратил потасовку. Мы вышли на центральную улицу, направляясь к югу. Редкие прохожие испуганно шарахались в сторону: впереди процессии был всадник, за нами шли ещё трое пеших стражников.
Пока дошли до южных ворот, между Этаби и Элсой дважды возникла ругань. Даже несмотря на запах вони от своего молчаливого соперника, я бы не поменялся местами с Элсой. Всадник больше не применял плеть, похоже, его смешила ругань моих товарищей. Периодически Этаби вспоминал хеттов, в красках, расписывая, как выпустит им всем кишки. Шагая за этой парой, стараясь ставить ногу одновременно с вонючкой в моих колодках, постарался объяснить им принцип ходьбы. Элсу посоветовал подложить правую руку под колодку, чтобы снять нагрузку с плеча. А Этаби наоборот — держаться левой угла колодки, надавливая вниз.
Совет помог, около двадцати минут мы шли в практической тишине, нарушаемой только цокотом копыт и шлепками босых ног по мостовой. К южным воротам подошли примерно через час, наша скорость передвижения напоминала черепашью.
После пятиминутного обсуждения сплетен со стражей на воротах нас пропустили в ночь. Только факел в руках всадника давал небольшое пятно света, а впереди лежала дорога в неизвестность.
В дороге мы находились пятый день: только сейчас я понял, каково быть рабом, даже не приступив к работе. Самое унизительное и худшее — быть ограниченным в свободе. То, что колодки елозили на плечах и натирали кожу, оказалось самым меньшим из зол. При привалах нужно всё делать синхронно: садиться, вставать, справлять нужду. Последнее было просто до такой степени унизительно и трудно, что я стал напоминать хуррита, осыпая проклятиями хеттов.
Никаких гигиенических средств не было в помине: если приспичит, ищешь взглядом лопухи, прежде чем решаешь опорожниться. Самое неприятное, что напарник, скованный тобой колодкой, вынужден принимать то же положение. Вонь от мужичка оказалась цветочками, я едва не задохнулся во время его гигиенических процедур. Даже исхитрился заехать ему кулаком по лбу — сработали рефлексы.
На второе утро после пробуждения всё тело будто пропустили через мясорубку. Спать пришлось на спине, используя заднюю сторону колодок как подушку. Шею свело такой сильной болью, что лишь спустя час восстановилась возможность умеренно поворачивать голову. К исходу вторых суток Этаби выдохся, его проклятия становились все реже, и хуррит молча брёл, засунув левую руку между колодкой и подбородком. Элса тяготы переносил стоически, от него не было слышно жалоб и проклятий. Кормили нас в дороге куском каменного овечьего сыра. Хетт выудил такую головку из подседельной сумки и, расколов кинжалом, покидал каждому по куску.
Всё в этой дороге начиная от колодок и до системы кормления, было направлено на унижение человеческого достоинства.
Меня удивляло молчание моего напарника, только на третьи сутки во время приёма очередного куска сыра, увидел, что во рту невольника нет языка. Его я возненавидел даже больше хеттов, запахи его тела и выделений вызывали желудочные спазмы. Даже мышцы живота стали болеть от такой нагрузки. Но главная причина ненависти была в другом — по колодке на меня перебрались вши или блохи, вызывая неистовое желание чесаться.
Перед сном стражники связывали наши пары между собой, оставляя конец верёвки в своих руках. Ещё первой ночью Этаби предпринял попытку к бегству. Ему и Элсе удалось подняться на ноги бесшумно, но наша пара создала шум, да и верёвка, натянувшись в руках дремавшего хетта, сразу пресекла побег. Разозлённый попыткой побега, хетт ударил рукояткой меча по голове кузнеца. Рана оказалась скверной, лишь время спустя хуррит пришёл в сознание.
Ночью четвёртого дня, нащупал камень под своим телом: хетты спали, удобно расположившись у костра. Нанести сильный удар по голове моего напарника мешала колодка, поняв, что убить его не удастся, в сердцах выругался:
