Кстати, я часто цитирую его строки вовсе не затем, чтобы подластиться. Например, в тревожных обстоятельствах сегодняшней действительности сама себе повторяю не только тютчевскую строчку «День прошел, — и слава Богу», но и рефрен стихотворения Липкина: «Думать не надо, плакать нельзя». Казалось бы, — простой утешительный совет. Но разве это утешенье могло бы запомниться, если б оно не звучало в «Военной песне» раздумчиво-горьким повтором: «Думать не надо, плакать нельзя», меж страшными по своей реальности картинами военного времени? И если б не завершалось этим обнадеживающим рефреном-отчаяньем: «Думать не надо, плакать нельзя»? Между прочим, отчаянье гораздо сильней обнадеживает и придает стойкости душе, чем беспочвенная романтическая надежда. К чему, например, мне беспочвенно надеяться, что буду свободно владеть пространством и пускаться в чудесно рискованные путешествия? Гораздо лучше вывести в стихах утешительную для себя формулу, «что обратно пропорциональна Скорость тела скорости души».
А какой скоростью тела, не мешающей скорости души, обладала я с конца июня до середины июля 1941 года! Я такую скорость тела развила, что мама уже махнула на меня рукой и не уговаривала спускаться в бомбоубежище — в подвал дома «Три поросенка». Днем я ходила копать окопы, а ночью с соседскими мальчишками, со сверстниками и — постарше, дежурила на крыше, даже одну зажигательную бомбу поймала специальными железными щипцами. Люберцы бомбили сильно — рядом находился военный аэродром. Рано утром мы подбирали осколки от бомб. Один из осколков я прихватила, чтобы похвастать перед сверстником — орлиноносцем Эдиком, отправляясь в Баку последним эвакуационным составом. Этот осколок я отдала артисту из Ростова — он тоже, наверно, был хвастуном — и пел за осколок два вечера. Поезд (наполовину пассажирский, наполовину телятник) шел неделю, и в первые три дня еще обстреливался. Так вот, своим соседям по этажу я, тринадцатилетняя, не копаньем окопов и не дежурствами на крыше хвастала, а счастливо закончившимся случаем, который с соседкой по телячьему вагону произошел. Этот случай я присвоила и рассказывала:
— Набрала воду в тазик, стою почти меж вагонами и голову мою. А тут мессер с бреющего начал обстреливать. Я быстро сообразила, что надо делать, чтобы в живых остаться, — надела тазик на голову, как каску. Моя сообразительность меня и спасла. А тазик, пробитый пулей, подарила хвастуну-артисту из Ростова.
А как, например, на крыше рисковала, — ни звука. Не было еще у меня солидного стажа в деле хвастовства.
Вместе с Липкиным в Горячинске, где «вилась тесемочка на таежной тропе», я, уже совершенно не рисковая, сидела у костра на островке, угощалась омулем на рожне и обозревала блистающие омулевой чешуйкой байкальские воды, в которых из-за химических сбросов почти вывелся омуль и за которыми недалеко «вы подумайте только — Китай!». Рискнула я пойти и на незабываемое, как оказалось, представление театральной труппы русского драматического театра, приехавшего из Улан-Удэ. В санатории лечились горячими водами люди разных болезней, профессий и физиономий, монголовидных и славянских, — начальствено-конторских, рабоче-крестьянских и в минимуме врачебно-педогогических. Довольно вместительный кинозал был переполнен. Давали пьесу не запомнившегося тоговременного драматурга.
В начале первого акта на сцене, не произнеся ни звука, минуты две провела актриса средних лет, из реплик же других актеров сразу проистекло: это брошенная жена. Далее брошенная исчезла, но два долгих акта были посвящены ей. Бросившего и ушедшего к молодой таскали во все заводские инстанции — в партком, в местком, в дирекцию, где бросившего передовика прорабатывали-распекали, уговаривали-увещевали, грозили-журили, доказывали, что лучшей жены, чем брошенная, нет в природе. В те же заводские кабинеты тягали и молодую любовницу бросившего, ее еще пуще пропесочивали, грозили-стыдили, изобличали, доказывая, что со старой женой передовику производства будет лучше работаться, чем с ней, молодой, в химической завивке и с маникюром. Кончилось тем, что проработанные и пропесоченные осознали, и молодая махала платочком во след любимому, возвращающемуся к брошенной.
Когда опустили занавес, на авансцену вышла вся труппа. Последней появилась актриса, молчаливо две минуты сыгравшая брошенную. Зал взорвался аплодисментами. Потерпевшей, но победившей достались все собранные в тайге букеты из уже известных мне жарков и багульника и из других цветиков местного значения. Как я ни потешалась над реакцией простодушного зала, мне было грустно: бедные люди — эти горячинские зрители. Так вот я — нечто среднее между ними, кто трижды вызывал актрису без роли, и взыскательными столичными театралами.
