Нашего друга Кайсына мы начали переводить в Нальчике в сентябре 77-го — Липкин поэму и несколько лирических стихотворений, я — только лирику. Кайсын Кулиев был широко образован. С ним переписывался Пастернак, думаю, и по этой причине, а не только потому, что Кайсын Кулиев, вернувшись с войны, выехал в Киргизию, чтобы разделить участь своего, сосланного Сталиным, народа. Кайсын отлично знал русскую поэзию. Отдавая предпочтение Тютчеву, Ахматовой и Пастернаку, он и Мандельштама как-то распевно продекламировал мне в Переделкине. И не торжественно-певучие стихи, а об Александре Герцевиче. Когда Кайсын, бритый наголо, широкоплечий, с выдающимся тюркским носом, закинул, подражая Мандельштаму, свою мощную шею и пропел: «Жил Александр Герцевич, еврейский музыкант», передо мной всплыло лицо Светлова. Нет, не по национальной линии и не по музыкальной, а по линии литературной жизни, в лучшем случае обобранной советской романтикой. Вскоре после того, как в 58-м меня разыскал в цедеэле зав. складами Василич, научивший: «Тябе стяхи пясать надоть», и когда поэзия Мандельштама у нас еще не была реабилитирована, я прочла Светлову три стихотворения из «Камня», переписанного из чьей-то тетрадки. Пока я читала, Светлов не перебивал, а потом язвительно усмехнулся: «Старуха, что ты мне всякий нафталин приносишь? На что он нам, старуха, кому в наше время нужна его бледно-голубая эмаль?». Но в светловских зрачках, как мне показалось, голубело глубокое и тоскливое сомнение в своей правоте, да и вообще печальное понимание.
На второй же вечер нашего последнего житья в Нальчике к нам пришел Кайсын Кулиев, — то да се, а потом спрашивает, движется ли работа, предварив свой вопрос фразой, которую вечно повторял: «Как говорит мой друг ингушский поэт Яндарбиев, кавказская поэзия — не цыганская кобыла, на базаре не продается!». Липкин ответил, что по два стихотворения сдвинули с места, можем прочесть. Четырежды Кайсын по-детски хлопал в ладоши и вскрикивал: «Как у меня! Как у меня, даже строк столько же, как у меня!». Он безусловно понимал, что слово в слово не переведешь, но привык к тому, что всех переводят, увеличивая количество строк и искажая смысл. Всех, а значит, и его. Таков был метод многих советских переводчиков с языков народов СССР. Что и говорить, в отсебятинах переводчиков нуждались многие переводимые, но не Кайсын Кулиев. Липкин определял его как поэта, которому при царе за стихи платили бы. Липкин вообще делит известных поэтов, как нерусских, так и русских, на тех, кому при царе платили бы, а их — меньшинство, и на остальных, которым при царе за стихи и копейки не дали б. Дескать, царь не нуждался, чтобы его поддерживала идеология, а большевики нуждаются и щедро оплачивают именно идеологию, а не художественность. Вот теперь за стихи и не платят: в журналах — ерунду, а в издательствах — некоторым количеством экземпляров с тиража. Хорошо хоть издательства берутся за свой счет мои и Липкина книги издавать. А если бы не издавали и ни рубля не платили, разве я перестала бы писать? Хобби — сильней профессии.
В тот вечер, когда Кайсын хлопал в ладоши, — «Как у меня!», — я, боясь, что дальше как у него может и не получиться, и любя надо не надо смешить собеседников, рассказала: «Елизар Мальцев переводил одного татарского прозаика и читал ему при мне в доме творчества две главы из романа. Время от времени татарин, сжав кулаки и отставив локти, тряс руками: „Весь дрожу, весь дрожу, — интресно, что дальше будет“?!» — «Да, интрисно! — подхватил с хохотом Кайсын неправильно произнесенное мной слово и сутрировал, — что дальши будет?» — А дальше, поскольку мы, по выражению Липкина, по утрам двигали культуру дальше, он приходил ежевечерне до самого нашего отъезда в Москву и предлагал счастливым голосом: «Инна, Семен, давайте помузицируем!». И, к счастью, он всякий раз хлопал в ладоши: «Как у меня!». А в 79-м году из-за «Метрополя» огорченному Кайсыну пришлось отдать наши переводы, которые сняли прямо с типографской машины, на переперевод. В «метропольские» годы он нам звонил, а последний его звонок раздался из кунцевской больницы в 87-м или в 88-м: «Инна, я написал лирическую книжку „Лебединая песня“, прошу тебя, переведи мою лебединую песню, а я, по всей очевидности, навсегда уезжаю в свое Чегемское ущелье». И я перевела «Лебединую песню» Кайсына Кулиева, легшего вскоре в землю Кавказа.
