Но вернувшись в Баку, я не о медвежатах, которых охотник переправлял в московский зоопарк, рассказала дочери и всем соседям. А вдохновенно присвоила рассказ одного полярника, как по ПС-6 ходил голодный белый медведь, раскопал полярный запас рыбы и всю сожрал. А до этого гагары налетели на подвешенный к острию палатки запас мяса и тоже сожрали. Пришлось белого медведя, хоть запрещено, убить и жрать его воняющее рыбой мясо, потому что с Большой земли продовольствие еще не поступило. Вот тут я безгрешно выдавала не действительное за желаемое, а желаемое за действительное. Я грезила попасть на полюс, но не вышло. А когда мечта становится действительностью, то и не так интересно хвастать. А ведь в каких только опасных ситуациях не оказывалась. Я и с гидрологами в ледовую разведку летала низко над океаном, так низко, что за каждый полет гидрологи, летчик и штурман, получали дополнительные деньги, называемые «гробовыми». Однажды мне разрешили, — уж очень упрашивала, — сбросить над населенным островком мешок с почтой, люк открылся на бреющем полете, но меня за шиворот штурман все-таки держал, чтобы вместе с почтой не рухнула в ледовитое поле. А о том, как ЛИ-2 вместе с гидрологами и со мной в тумане чуть было не врезался в айсберг, я, к слову, поведала в своей повести об Арсении Тарковском, потому что хвастунья и не могу не похвастать чем-нибудь своим, когда и о другом человеке повествую. Но разве только эта романтически-рисковая история произошла на острове Диксон? Я еще и на вездеход вызвалась, везла вместе с профработником его жену рожать на материковую часть Диксона. Никакого самолетика не было, а у нее уже воды отошли. Лед лежал не слишком прочный, виднелись полыньи, а из них выглядывали нерпы с женскими черными глазами. Ехать было очень опасно, тем более что накануне один трактор провалился. Но мне хотелось помочь, да и вообще до функциональной неврологии в любом пространстве, как не похвастать, я была рисковой. По этой тяге к риску я и уговорила почти слепого соседа с беременной женой пуститься в плаванье на надувной лодке под белым парусом по штормящему Каспию. Там, в Набрани, где изумительный смешанный лес ровно опускается к желтому песку, а песок к каспийской воде, я и писала сквозь розовые очки свои вирши о полярном Севере.
На Байкале островков из рыжих цветов не было, а может, и были в весенний сезон, а в летний — оранжевели только в тайге. Зато мы с Липкиным еще до Горячинска, еще в Улан-Удэ посетили дацан. Куда бы я с Липкиным раньше или позже ни ездила, он первым делом посещает храмы. Так, будучи во Львове, мы отстояли службу а униатской церкви, отсидели — в католической, в Пскове посетили недействующую старообрядческую, и так далее… Посещение храмов — настоятельная потребность Липкина, чья лирическая и эпическая поэтика, как мне думается, содержательно отличается от других поэтов тем, что Липкин изнутри каждой конфессии, каждой нации умеет трепетно, как изнутри собственной, видеть Создателя. Я, пожалуй, не вспомню никого из служителей муз, чья муза столь экуменистична.
Вот и в Улан-Удэ мы прежде всего отправились в дацан. Но не доехали, а километра полтора уважительно пешеходили к храму. За полкилометра воздух тихохонько зазвенел, такого воздушного звона я никогда в жизни не слышала. Липкин мне объяснил, что это — колокольчики дацана, и звенят круглосуточно при малейшем колебании воздуха. Только там я поняла, что воздух не бывает неподвижным даже в неподвижную погоду. Самого дацана, околдованная маленькими колокольчиками, почти сплошь висящими на наружных стенах, я не запомнила. Смутно помнится и бритоголовый, с узким и смуглым лицом в пурпуровом одеянии лама, показывающий нам Священную Книгу. Еще запомнились плакатики с крупными изречениями на древнем тибетском языке. На обратном пути, когда я вновь заговорила о нежном пенье колокольчиков, Липкин, обижаясь за все изваяния, которые я невнимательно осмотрела в дацане, учил меня:
— Надо быть полюбознательней, если б на твоем месте была Ахматова, она бы задала ламе еще больше вопросов, чем я. Это — единственный на территории СССР действующий буддийский храм, подумай только — мы сейчас почти на границе с кочевнической Монголией, не так давно принадлежавшей Китаю!..
Лекция грозила затянуться, а мне хотелось задержать в своих ушных раковинах переливчатую, легкокрылую музыку, и я прервала Липкина цитатой из его стихотворения: «За горами туман, — за туманом, — Вы подумайте только — Китай!». Липкин удовлетворенно рассмеялся — с одной стороны, понимая мою хитрость, а с другой — какому поэту не приятно, когда его цитируют?
