Как они вырвались из этого водоворота, Кит потом не мог вспомнить. Чей-то кулак хлопнул его по челюсти и чей-то бич хлестнул по плечу. Собачий клык вонзился ему в ногу, и он почувствовал, как в мокассин стекала теплая кровь. Наконец, шум свалки остался позади. Словно во сне Кит помог Малышу перепрячь собак. Одна из собак издохла, они обрезали постромки и в темноте, ощупью, починили упряжь.
— А теперь, ложись в сани и отдохни, — сказал Малыш.
Собаки снова понеслись вперед сквозь непроглядный мрак, сначала по Моно-Крику, а затем по Юкону.
Там, где Моно-Крик впадает в Юкон, горел костер, Малыш попрощался с Китом.
— Сколько саней впереди? — спросил Кит, сменяя на первой остановке своих утомленных собак и вскакивая в поджидавшие его новые сани.
— Одиннадцать, — крикнул ему в след человек, стороживший собак.
Эта упряжка должна была сделать пятнадцать миль и довезти его до устья Белой Реки. Это была самая слабая его запряжка, хотя в нее входило девять собак. Двадцать пять миль, загроможденных льдинами, между Белой Рекой и Шестидесятой милей, он разбил на два перегона и поставил на них две свои лучшие упряжки.
Он лежал на санях ничком, вытянувшись во весь рост, и держался обеими руками. Едва собаки замедляли бег, он вскакивал на колени и, держась одной рукой, хлестал их бичом. Как ни слаба была та упряжка, он все же обогнал на ней двух соперников. Вот, наконец, и Белая Река. Она застыла гладкой пеленой, и благодаря этому гонщики могли менять здесь собак на всем скаку.
— Билли! Билли! — закричал Кит.
Билли услышал и отозвался, и при — свете многочисленных костров на льду, Кит увидел — свою новую упряжку. Он перепрыгнул в сани Билла, а Билл отвел в сторону его утомленных собак.
— Где Большой Олаф? — закричал Кит.
— Идет первым! — ответил Билл, и Кит снова помчался вперед сквозь стену непроглядного мрака.
На этом, загроможденном заторами, перегоне ему удалось обогнать еще троих соперников. Здесь, в темноте, среди льдин, то и дело случались катастрофы, и Кит не раз слышал, как обрезали постромки с погибших собак и чинили упряжь.
На следующем перегоне, коротком, не загроможденном льдинами, он обогнал еще двоих. Тут одна из его собак вывихнула себе плечо и запуталась в сбруе.
Передовые собаки, озлобленные неудачей, набросились на нее, и Киту пришлось пустить в ход тяжелую рукоять своего бича.
В то время как он удалял из упряжки раненую собаку, он услышал позади лай собак и знакомый голос. Это был фон-Шредер. Кит закричал, чтобы предотвратить столкновение. Барон, погоняя собак и налегая на прикол, промчался в десяти футах от него. Было так темно, что Кит, слыша его окрик над самым ухом, ничего не мог разглядеть. На гладком льду близ фактории на Шестидесятой миле Кит обогнал еще две пары саней. Здесь все только что переменили собак и поэтому ехали почти рядом, стоя в санях на коленях, размахивая бичами и крича на обезумевших собак. Но Кит хорошо изучил этот участок пути и правил к высокой сосне на берегу, которая еще виднелась в свете костров. За этой сосной был не только мрак, за ней круто обрывалась гладкая дорога. Он знал, что дальше тропа суживается и сани смогут ехать по ней только гуськом.
Впереди раздался треск и грохот. Это столкнулись две запряжки. Кит свернул с дороги и погнал собак прямо через непримятый снег. Это было нечеловечески трудно, псы увязали в снегу по уши, но зато ему удалось оставить позади две пары столкнувшихся саней и выехать на укатанную дорогу.
Для перегона после Шестидесятой мили Кит оставил самых плохих собак, и хотя дорога была равная, он сократил этот перегон до пятнадцати миль. Последние две упряжки примчат его в Даусон, к конторе инспектора, и для этих двух перегонов Кит выбрал лучших своих псов. Сам Ситка Чарли поджидал Кита со своими восемью малемутами, которые должны были перебросить его на двадцать миль вперед. А для финиша — пробег в пятнадцать миль — он назначил свою собственную упряжку, ту самую, на которой он добрался до Озера Неожиданностей.
На этом перегоне ему не удалось обогнать ни одной из трех упряжек, что шли впереди. Но и те гонщики, сани которых сбились а кучу у Шестидесятой мили, не догнали его. Собаки весело и дружно мчались вперед, подчиняясь малейшему окрику, и управлять ими было легко. Кит лежал ничком, крепко держась за передок. То полный мрак окружал его, то вспыхивал свет костров, мелькали закутанные в меха люди, держа наготове запряженных собак. Он покрывал милю за милей, прислушиваясь к однообразному визгу саней. Сани то кренились набок, то подскакивали в воздух, налетая на ледяные бугры, но Кит почти автоматически удерживался в санях.
По временам он забывался, и неизвестно почему три лица возникали тогда одно за другим в его сознании: лицо Джой Гастелл, смеющееся и отважное, лицо Малыша, осунувшееся и постаревшее во время гонки по Моно-Крику, и лицо Джона Беллью, суровое в резких морщинах, как бы выкованное из стали и непреклонное в своей суровости.
