Хватит ныть. Начни просить полностью

На секунду все мое сострадание исчезло, и я была просто зла. Теперь я уже точно не могла пойти спать. А потом мне вдруг стало стыдно за свою реакцию. Я ответила ей и продолжила переписываться с Яной и еще одной поклонницей, которая стала моим другом, Кэролин, которая знала ее и видела эти сообщения. Она предложила сходить к Яне в хостел и проверить, все ли нормально.

Фанаты уже угрожали мне самоубийствами. В 2004 году, когда еще адрес моей личной почты был указан на сайте нашей группы, одна девушка отправила мне несколько писем с угрозами самоубийства, если я ей не отвечу. Это было мое первое столкновение с такого рода вещами с фанатами в Интернете, и я писала ей длинные жизнеутверждающие письма в течение нескольких дней. Неправильный шаг. Это только потворствовало ее еще более странным и изощренным угрозам. Наконец я поняла, что лучшим выходом из ситуации было отправить ей телефон Самаритян, а в остальном игнорировать ее. Она так и продолжала присылать мне угрозы самоубийства, несколько раз в неделю в течение года, я отправила ее адрес в черный список.

Но Яна другая. Я знала ее. Я проводила с ней время. В ту ночь мы говорили о ее матери, отце, брате, о жизни, о смерти, о необходимости быть увиденным. Я сказала, что мы можем прогуляться после выступления на следующий вечер. Я пыталась избавиться от чувства, что она манипулирует мной. В жизни всякое случается. Около трех часов ночи я пошла спать после того, как Кэролин сказала, что Яна также собиралась ложиться.

На следующий день после концерта и автограф-сессии мы с Яной пошли на прогулку в парк. Я проводила с ней время, это правда, но я никогда не гуляла с ней в общественных местах, где люди пялились на нее. Я заметила, как люди смотрели на нее и ее маленький рост, пока мы шли. Я размышляла, что она чувствовала, когда взгляды всего мира направлены на тебя из-за твоего телосложения. Неизбежно. Я помню, как меня поразила Яна в первую нашу встречу. Она казалось такой бесстрашной, самодостаточной, ей было комфортно в своем теле. Я сидела и слушала ее рассказы о последних месяцах. Она сказала, что думала о самоубийстве с того момента, как произошла стычка с руководством госпиталя, где она работала. Они хотели снять ее с должности, но они не объясняли, почему.

– Они не говорили мне, что было не так, – сказала она, пытаясь сдержать слезы. – Я отлично справлялась с обязанностями. У меня хорошо получалось, Аманда. Все в отделении любили меня. А они отказались говорить, что было не так.

– И это заставило тебя думать о самоубийстве? – спросила я, вытирая ее слезы своим рукавом. – Должно быть что-то еще. Я знаю, что потеря работы – это большой стресс. Но мне кажется, что причина не только в этом. Почему тебе было настолько больно?

Яна ничего не сказала, но я вдруг осознала, почему Яну это настолько задело. Это была история ее жизни – я только что стала свидетелем этого, когда мы шли от тента в парк, – было так много людей, которые пялились на нее, а потом быстро отводили взгляд. Они таращились на нее, но никогда ничего не говорили. Она всю жизнь пыталась справиться с тем, что люди смотрели на нее не так, как на остальных, но никогда ничего не говорили.

«Они не говорили мне, что было не так».

Они смотрели на нее. Но они не видели ее.

Мы вышли из парка и прогуливались по береговой линии, Яна поделилась еще некоторыми историями из жизни, мы заговорили о государственной поддержке. Она имела право на пособие по нетрудоспособности, но отказалась от него. Ее родители способствовали этому.

– Почему? – спросила я.

– Потому что я же не инвалид. Я просто маленького роста. Я могу делать все, что могут делать другие. Я могу работать, я могу водить машину, я получила образование. Мои родители настаивали, чтобы я была как все, когда вырасту. Маленькой, безусловно, но не отличающейся от остальных. То, как они это видят… если я возьму это пособие от государства, то это будет признанием своего недостатка. Как поражение. В этом будет читаться: «Да! Вы правы! Я калека!»