Безвыходное положение: он болтается на одной руке, как приклеенная на липучку муха, не имея возможности совершить манёвр.
– Держись, – Мелета, добравшись до открытого люка, забрасывает в него ноги, подтягивается на руках и исчезает. Затем разворачивается и перехватывает у Мирона панель.
Он, закрепившись на двух руках, тоже пытается забросить ноги в узкий люк. Больная лодыжка неуклюже цепляется за край, срывается, тело пронзает болью. Он висит на растопыренных ладонях, как паук над пропастью.
– Раскачивайся, – советует девушка. – Я тебя поймаю…
– Осталось десять секунд, – жизнерадостно предупреждает программа.
Внутри шахты – узкой, как кишка, – они вытягиваются во весь рост и наконец переводят дух.
По всему коридору раздаётся пронзительный трезвон. Мирон дергается. Что? Их обнаружили? Охрана бежит по их следу?
– Пересменка, – говорит программа. – Советую не шевелиться и не издавать звуков.
Двери открываются одновременно. В коридор высыпают служащие.
…Они лежат, тесно прижавшись, чувствуя сквозь тонкую ткань костюма малейшие изгибы друг друга, дыхание на коже и тепло, исходящее от тел.
– Я ненавижу своего брата, – говорит Мирон на ухо девушке. Та ничего не отвечает, только смотрит, не мигая – её глаза близко-близко, зрачки кажутся огромными и в них отражаются крошечные звёздочки.
– Но ты помогаешь ему, – наконец говорит она одними губами, но он прекрасно всё понимает.
– Всю жизнь мы делали то, чего хочет он. Я, мама, отец… Пока был жив. Мы – куклы, он – кукловод. А теперь, я погляжу, он обзавёлся новыми игрушками.
– Но твой брат знает, как лучше!
В этот миг он ненавидит и своего брата и девушку. Столько в её голосе незамутнённой веры, наивной и безоговорочной, что ему хочется взять Мелету за затылок, и колотить лицом о пластиковую стенку шахты, пока она не образумится.
Мирон делает глубокий вдох. Он считает удары сердца Мелеты – кажется, оно бьётся о его рёбра, не имея никаких преград.
Внизу, под ними, спеша разойтись по домам, люди негромко переговариваются. Кто-то смеётся, какой-то мужчина приглашает свой отдел на вечеринку – отметить рождение первенца…
Это обычные люди, – с удивлением, граничащим с паникой, думает Мирон. – Не пешки, не винтики и не машины. Да, им по восемь часов не дают выйти из кабинетов, а по коридорам здания бродят роботы-убийцы, но человек ведь ко всему привыкает, так ведь?
Можно впахивать в закрытой комнате восемь часов кряду, а потом выйти на улицу, вдохнуть прохладный вечерний воздух, вызвать мобиль и поехать домой. Выпить пивка, расслабиться в Плюсе, наслаждаясь очередной голо-серией любимого мыла, а на следующий день, посадив на плечи сынишку и надев бейсболку любимой команды, отправиться на стадион…
…А я лежу здесь, над ними, одетый в стелс-костюм, и собираюсь выкрасть самую секретную разработку компании, на которую они работают. И если меня обнаружат, то в лучшем случае скинут с крыши без стелс-костюма, а в худшем – утащат под землю, на какой-нибудь минус-пятидесятый этаж, отпилят крышку черепа и засунут электроды прямо в мозг – чтобы скачать всё, что я знаю об Акире…
А я ведь, на самом деле, ничего о нём не знаю. Ничегошеньки кроме того, что говорили Платон и Михаил. Ну, и еще их ищейка. Этот, как его… Хидео. Страшный мужик с металлическими клыками.
А значит, всё это может оказаться хренью собачьей. Всё, что наговорил драгоценный братец… Он, конечно же, не умеет лгать, но кто мешает ему искренне верить в ту чушь, что он сам же и придумывает?
Верил же он в детстве, что Супермен реально прилетел с Криптона, на Мелмаке едят кошек, а маска Роршаха – это вовсе не носок с интерактивным рисунком…
Господи, а если Акира ничего не значит? – Мирон вновь облился потом. Приступ паники был настолько силён, что перед глазами замелькали огненные мушки. – Что, если братец придумал всю эту сложнейшую многоходовку просто потому, что накосячил? Просто забыл пропатчить грёбаный Иск-Ин, и тот начал глючить в самый ответственный момент… И теперь он просто пытается замести следы и упасть на дно.
Ведь так бы поступил любой нормальный человек, нанёсший работодателю урон в несколько миллиардов коинов, верно? Замести следы и исчезнуть. Сгинуть, затихариться, оставив козлом отпущения кого-то другого…
Любой, но только не Платон, – эта мысль резанула, словно электронный скальпель. – Он никогда ничего не забывает и никогда не бросает дело на полпути. Если ему насильно не дать закончить начатое, он расчешет всю голову в кровь, обкусает ногти до мяса, а потом впадёт в кататонию, тёмную и глубокую, как Мальстрем.
Нет, он никогда так не поступит. Акира – жизненно важный элемент, без которого Нирвана накроется медным тазиком. И я здесь нахожусь только для того, чтобы помочь Платону спасти мир, а вовсе не потому, что от адреналиномании так же сложно избавиться, как и от наркозависимости…
– Никому нельзя верить, – говорит Мирон, глядя Мелете в глаза. – Даже себе.
– Что?
