Девица еще раз на него взглянула. А вдруг видение? Нет, глаза ее не обманывали: Ярослав! Очи серые да глубокие, губы плотно сжаты, о чем-то тяжко думает. Окинула Святослава его всего своим взглядом ясным. Изменился молодец. Сидит чинно, властно рукой на стол оперся, голова высоко поднята. На кудрях белых шапка высокая сотника прославленного громоздится, плащ мехом горностая подбит да цепочкой золотой застегнут. А на руках перчатки добрые из кожи редкой. Уже не тот Ярослав юнец новгородский, коим знала его когда-то Святослава. Сидит пред ней муж властный да грозный. Из волчонка матерым волком стал. То она и по глазам его ледяным да суровым поняла.
Ярослав же, окончательно признав, кто перед ним сидит да глазами изумрудными сверкает, нахмурился. Во взгляде такая злость появилась, что у Святославы невольно все в груди сжалось от страха дикого. Но она видела уже этот взгляд ранее, знала, что за ним душа преданная хоронится. Не отвела своих очей от него девица, да пожалела. Сотник на нее с таким презрением посмотрел, будто перед ним скотина бездушная, а не человек сидит. Святослава про себя ахнула да в пол потупилась. А когда снова решилась на молодца взглянуть, тот глаза свои уже отвел. Только и оставалось ей изучать его профиль правильный да плечи широкие, сильные. Ярослав же до конца свадьбы так и не обернулся на нее ни разу, будто и вовсе не знакомы были.
Купеческая дочь поняла, что он позабыл ее давно, вот и рассматривал поначалу пристально, не признав. А когда признал, такой яростью и презрением окатил девицу, что та все надежды свои на разговор душевный порушила. Не простил, значит. И никогда уже не простит!
А свадьба пуще гудела. Когда же молодые пошли в покои свои для ночки первой, уже как муж и жена, Ярослав вместе с ними поднялся. Еще раз поздравил обоих, проводил из-за стола да и сам ушел восвояси. А народ продолжал далее веселиться. Так было принято на Руси, гулять до утренней зорьки да упиваться вдрызг.
– Пойдем, дочка, чай, молодые к себе ушли, вот и нам пора, – сказал Святославе Никита Емельянович.
Та послушно встала за отцом и дала себя увести.
***
Когда же в терем возвернулись, Святослава сразу поднялась к себе в горницу, заперла дверь на засов да и кинулась на перину рыдать. Она так ждала Ярослава все эти годы, никто ей люб не стал, никому красоты своей девичьей не подарила, а он только презрением да ненавистью ее окатил! А она мечтала об этой встрече, что, мол, когда увидятся, все ему и поведает, что не ушла тогда с молодцем, потому как батюшке обещалась, вот и не смогла подвести отца своего родненького. Но ведь это вовсе не значит, что она не любила Ярослава. Любила, до боли любила! Когда ушел он от нее, платочек златый с пола подняла, что сапогом был втоптан туда несправедливо, да к сердцу прижала. Ведь это все, что от молодца гордого на память ей осталось. И рыдала Святослава в ту пору днями напролет, а по ночам ей глаза серые снились, что ласкают ее да душу лечат. Такой ее и застал батюшка, когда из Херсонеса вернулся. Осунувшейся, бледной, как смерть, и невеселой. Как будто погас в ней огонек жизненный. Все рассказала Святослава своему батюшке тогда, ничего не утаила. И про любовь свою к десятнику дерзкому, и что не пошла с ним, когда в женки позвал.
– Раз так любила, могла и пойти, я бы понял и простил, – ответил Никита Кузьмин. Да лучше бы не отвечал вовсе, еще больше масла в огонь подлил!
Еще пуще зарыдала Святослава, чай, поняла, что непоправимую ошибку совершила. Батюшка, перепугавшись, что обидел зазря, прижал ее к себе и молвил ласково:
– Ну ладно тебе, девица, встретишь еще другого молодца, получше этого, вот увидишь!
Но предсказание батюшки не сбывалось. Не встретила она молодца еще лучше ни через месяц, ни через полгода, ни через год. Молодцы-то хаживали, девка ведь красивая была да с приданым знатным, но она на всех только смотрела равнодушно да улыбалась холодно. Никто не мог зажечь ее сердце девичье. А по ночам все глаза серые являлись.
Затем, полгода назад, пришла новость в Киев о победах славных князя да о подвигах его нового сотника Ярослава, коего теперь Волком стали величать за его свирепость и лютость к врагу. Весь люд ходил по улицам и сказывал, что Волк тот и дальше хазар гнать будет, да воеводой в тех землях и останется. Вот тогда Святослава и отчаялась увидеться с ним вновь да объясниться. Образ любимого стал уходить потихоньку из ее ночек. Но сердце все равно свое девичье никому не открыла, не смогла. Хоть и хотела любовью новой зажечься, да что-то никак не получалось. Как будто серые глаза, ее сны покидая, и душу с собой девичью забрали. Так и стала жить Святослава, ни жива ни мертва. Молодцам улыбалась, с разночинными купцами, друзьями отца, шутила, боярских сынов с честью привечала, когда наведывались, да никому согласия не сватовство не давала.
Не выдержал того батюшка ее, Никита Емельянович, позвал дочку к себе да наказал грозно:
