Так и шла купеческая дочь за сотником, еле поспевая. Дружинник быстро меж деревьев пробирался, то на небо глядя, то деревья да снег осматривая, то к ветру принюхиваясь. У него так ловко получалось через лес идти, что ветки его совсем не цепляли, чего не скажешь про Святославу. Все ветки собрала, руки да лицо расцарапав, все ноги посбивала о пни да кочки.
***
Уже смеркаться начинало. Святослава было подумала, что заблудились они, да по улыбке молодца поняла, что верно идут. Видимо, и Киев рядом. Преодолели они последние деревья и предстали пред градом стольным. Только поле широкое да заснеженное от него отделяло. Девица сразу это поле вспомнила, чай, на нем на санках каталась. Знала бы тогда, к чему приведут эти катания, ни в жизнь бы не поехала, хотя… Кое о чем ей приятно будет вспомнить. И купеческая дочь вся от стыда покраснела. Нелегко признавать, что ласки Ярослава ох как по душе пришлись.
Сотник же опять вперед устремился, уже к стенам града. Святослава снова за ним чуть ли не бегом побежала. От созерцания Киева сердце ее заныло, застонало болью, наполняясь естественной тревогой девичьей. А Ярослав, как назло, ни слова не говорит. Но то понятно, молодцы никогда о бабах не думают, когда свое дело сделают.
– Ярослав, постой! – крикнула она ему в спину, не выдержав напряжения душевного.
Сотник остановился и посмотрел на девицу непонимающе. Чай, Киев уже рядом, что ей еще надобно?
– Ярослав, – обратилась к нему Святослава, когда ближе подошла. – Мы уже у Киева, так скажи мне наконец, как жить-то дальше будем, после всего?
Дружинник сначала не понял, о чем его спутница толкует, но потом, видимо, его озарило. Вон каким хмурым стал.
– О чем ты? – только и спросил витязь, своим вопросом круша все надежды девичьи.
– Как о чем? – обомлела та. – Ведь не девка я теперь.
– И что?
– Как что?! – вскрикнула Святослава, а злость пронимать её стала. – А то, что позор на мне. И ты к нему причастен!
Сказала это девица да пожалела. У Ярослава лицо такой свирепой яростью исказилось, что страшно было на него смотреть. Но сотник тут же взял себя в руки и спокойно ответил, язвительно улыбнувшись:
– А-а-а, вот ты о чем. Да не переживай так! Ты, чай, не первая и не последняя, кого я опозорил.
Святослава обомлела. Уж лучше бы он разгневался, чем это холодное спокойствие и язвительная усмешка.
– Но, Ярослав, ты же меня принудил! Я бы и не опозорилась, если бы ты не понаси…
Святослава не успела закончить, что сказать хотела, как сотник к ней близко подлетел да жестко за руку дернул, сверкая гневно глазами серыми.
– Так, значит, принудил?! Теперь это так называется, когда девка сама к молодцу ласкается? Я помню всю ночку прошлую. И не было в том принуждения.
Купеческая дочь ничего не смогла на это ответить. Правда глаза колола. Если в первый раз она не по своей воле отдалась, то все последующие точно сама хотела. Что тут скажешь?
– Разве не ты меня тогда из хижины хотел выгнать в ночь да глушь лесную? Вот и отдалась, жизнь спасая, – пыталась она оправдаться.
– А если б ты была девкой честной, пошла бы прочь из хижины. Но я бы не дал тебе помереть в лесу, не для того спасал. Возвратил бы тут же да пальцем не тронул. Просто решил проверить тебя тогда. Вот и проверил!
Святослава рот открыла от услышанного. Так это всего лишь проверка была? И вовсе он не собирался ее волкам на съедение отдавать? Как же сотник жестоко с ней поступил!
Тут такой гнев праведный обуял девицу, что она зарычала, словно рысь раненая, да набросилась на Ярослава с кулаками.
– Ах ты подлец, мерзавец, тать! Как ты посмел меня так обмануть? Я тогда и вправду решила, что ты меня волкам отдашь! А ты? Подлец! Ненавижу тебя!
Святослава впала в неистовство! Изорвала молодцу тулуп, расцарапала руки сильные, коими он сдержать ее пытался, а теперь рвалась глаза ненавистные серые выцарапать. Оскорбленная гордость девичья требовала отмщения за обиду смертную да за позор бесчестный!
Ярослав отбивался от нее да силы не рассчитал, когда отмахнулся не глядя.
– Хватит! – крикнул он ей. – Знай свое место, девка!
Святослава, от боли на снег осевшая, расплакалась от унижения.
А сотник был беспощаден. Стал дальше мучать словами жестокими.
– Ты, видно, надумала, что в женки свои позову? Вспомнила, как я слабину проявил два лета назад? Да только с тех пор я ума-разума набрался. Понял, какое вы все сучье племя да змеи подколодные. Вот и сейчас: сама ночью ко мне ласкалась, а вину на меня за все переложить решила? Не бывать тому! Даже если и есть в том моя вина, все равно ни одна девка позором своим не женит меня на себе. Вон я их сколько опозорил! И пока не женат, как видишь. Ты для меня, как и все остальные, ничуть не лучше. Так что можешь слезы свои понапрасну не лить, не поможет. У меня таких, как ты, с дюжину было! Всех и не припомню. Не того ты своей девичей честью заманить решила, девица, просчиталась. Вот сама теперь и выбирайся, как можешь, чай, ты лживая лиса, надумаешь, что муженьку будущему сказать про девичество потерянное.
