– Да, виноват я пред тобой, Святослава. Но не вернуть того и не исправить. Мне горя тоже хлебнуть довелось. Не сложилось у меня ни с женой, ни с дочкой. Каждую ночь на луну выл от одиночества. Лишь повстречав тебя здесь да сынишку своего, я будто снова ожил, поняв, что боги мне еще один шанс дают. И делами своими сегодняшними я смогу прошлое поправить.
Вздохнул Волк глубоко от своих признаний. Но тут же голову гордо поднял да блеснул глазами серыми:
– Вот стою я здесь пред тобой, дружинник грозный, коему ни милость, ни ласка девичья были ранее неведомы. Всегда брал, что хотел, да радостно слезами бабскими упивался, в насилии добытыми. Хоть и тяжело мне такое тебе говорить, но знать ты должна, что с духом моим стало. Вот и сказываю всю правду тебе, как есть, не таясь! Ничего в моей душе не осталось от того молодца, что в Киеве тебе руку свою протягивал. Умерло все прежнее, кровью врагов залито да огнем пожарищ выжжено. И Волком меня прозвали за лютость непомерную. Я и сам думал, что в моей душе уже все перегорело, и кроме злости да ненависти, ничего там не живет. Но как Никиту на руки взял, так и согрелось сердце мое после стужи долгой. Почувствовал тогда, что еще теплится глубоко во мне огонек малый. Что есть еще во мне человеческое, лютостью звериной не вытесненное. Вот и стою сейчас пред тобой, всю правду сказывая. И коли простишь меня за прошлое да за жестокости, что другим причинил, я тогда все сделаю, но улыбаться тебя вновь заставлю, как ранее.
Святослава слушала его речи да дрожала, как лист на ветру. А когда закончил Волк сказывать, закрыла лицо руками да разрыдалась. Волк не мешал, понимал, что много у нее на душе горечи накопилось. Знал, что когда баба выплачется, ей легче станет. Но Святославе легче не становилось, а наоборот, еще горше. Ведь на душе ее камень тяжелый был, потяжелее, чем у сотника княжеского. Лишь смогла сказать сквозь слезы девичьи:
– Я давно тебя за все простила, Ярослав, уже давно. Но быть с тобой не могу.
И еще пуще заплакала. Волк сначала не понял слов ее странных. Если простила, тогда за чем дело встало? Подошел к ней вплотную и развел руками ладошки девичьи, от лица убрав заплаканного. Заглянул глазами серыми в ее очи и спросил заботливо:
– Отчего же, Славочка? Раз простила, остальное само собой наладится.
Услышав имя свое, коим только Волк ее называл в моменты нежности душевной, Святослава взвыла истошно, вырвалась из рук его да рухнула на пол, снова разрыдавшись. Волк почувствовал неладное. Так бабы плачут, только когда тайну на душе хранят скверную.
Схватил ее жестко, поставил на ноги пред собою да велел грозно:
– Сказывай, все сказывай!
Святослава вздрогнула от голоса его жесткого и приказывающего, но смолчала.
– Понесла от Бориса, что ли? – Волк решил сам причину ее слез угадать.
Девица отрицательно головой качнула. У Волка сразу от сердца отлегло. Не будет ублюдка от болгарина. Тогда что она скрывает, отчего такая бледная стала да смотрит глазами испуганными?
– Раз не понесла, тогда что? Может, женой нарек тебя по закону, пред тем как сбежать и бросить нам на растерзание?
Святослава снова отрицательно головой помотала. Волк же злиться начал, что молчит девица, как воды в рот набрала. Встряхнул ее сильно и снова говорить велел.
– Не могу, Ярослав, – прошептала Святослава и еще больше от страха сжалась. – О том девки не сказывают.
– Да о чем, Славочка? Что бы ты ни сказала, я прощу. Ты ведь меня простила, вот и я прощу.
– Нет, Ярослав, за такое не прощают, – и улыбнулась ему улыбкой горькой. – Я себе того простить не могу, а ты – так и подавно…
Волк более не выдержал. Сжал ее сильно. Посмотрел серыми глазами, что были яростью наполнены.
– Сказывай! О том мне решать, простить или нет. А не скажешь, – и поднял руку свою тяжелую, будто ударить хотел, – я сам заставлю.
***
Святослава от злости вскипела, что он на нее посмел замахнуться. Чай, только недавно говорил, что она не пленница. Да, видно, солгал. Вырвалась от него с силою, отбежав чуть поодаль, окинула взглядом гневным да закричала:
– Ну, раз сам просишь, вот и слушай, да ушей своих не закрывай от речей моих! Все слушай! – выпалила на одном дыхании. Но заметив, что сынишка проснулся от голоса ее громкого да в кроватке заерзал, стала тише говорить, но твердо, глазами сверкая.
– Слушай о том, как я, убежав тогда от слов твоих горьких да унижающих, бросилась через лес обратно к речке, думала утопиться и позор свой смыть. Но, уже к воде ледяной приблизившись, поняла, что не хочу помирать, что жить хочу. Вот и заприметила ладью, что на ночевке подле берега стояла. Тогда и решила, что уплыву из Киева куда глаза глядят, скроюсь от срама людского и жить сызнова начну. Забралась я тогда на ладью тайком и схоронилась за бочками торговыми. Но через два дня нашли меня там да хотели за борт выбросить, чтоб утопла я и беду на них не накликала. Но взмолилась я, чтоб пощадили, что все отдать готова, лишь бы в живых оставили.
Святослава сглотнула тяжело, но продолжила:
