«Валентина Григорьевна», — автоматически, как до того поглядел на часовые стрелки, отметил про себя Пётр.
Огоньки невидимого пламени вспыхнули и заплясали, предупреждая об опасности, но Пётр всё равно сделал два с половиной шага к кровати и сел рядом.
— Нет, — картинно простонала Иванна. — Пожалуйста. Только не сейчас.
Пётр приложил палец к губам, опустил обе ладони на её лоб и замер в привычном ожидании того, как по рукам, словно по проводам, потечёт целебное электричество. Не понимая, что будет дальше, Иванна положила пальцы, которые показались Петру очень красивыми, на его пульсирующие токами пальцы и не шевелилась. Через несколько минут лицо её порозовело, черты разгладились, а ещё через две минуты Иванна почувствовала себя отдохнувшей и привычно преисполненной энергии.
— Как ты это сделал?
— Не знаю, — Пётр пожал плечами, и не соврал: он действительно не знал.
— Я могу встать?
Пётр покраснел и вскочил с кровати. Иванна попробовала устойчивость палубы ступнёй в полосатом носке (не укачивало, надо же, похмелье исчезло бесследно) и прошлась по комнате. Когда-то здесь потерпела крушение ячейка из крепких среднеклассовых сот советского общества. Иванна обходила комнату по кругу, касаясь кончиками красивых пальцев, как будто считывая иглой проигрывателя пластинок тайную музыку этой комнаты, ковра на стене и обоев в лишенных ковра проплешинах. Скользнула равнодушно по корешкам книг, раздвинула невыносимые занавеси, разукрашенные цветочками и птичками. Из окна открывался вид на докторский дом Алёшина.
Иванна стояла у окошка, разглядывая странный дом напротив, смахивающий на японский музыкальный центр, и ранних утренних прохожих, и прикидывала, что же ей делать дальше. Наконец, обернулась к Петру и попросила чистое полотенце. Минут через десять Иванна с мокрыми волосами, зачесанными назад, отчего лицо ее стало немного чужим и по-новому красивым, вернулась в комнату, заперла дверь и сунула что-то в свою сумку.
— С тобой когда-нибудь это происходило раньше?
Пётр снова молча кивнул, тогда Иванна подняла руки и очень буднично, как будто она стояла посреди собственной, а не чужой комнаты, наедине с собой, сняла через голову свитер. Под свитером внезапно для Петра больше не оказалось одежды. Когда пестрая цыганская юбка полетела следом за свитером, в угол, где стоял проигрыватель и стопка пластинок с записями опер, Пётр покраснел. Получается, он просто не понял вопрос.
— Боже мой, ты краснеешь! — запрокинув голову, рассмеялась Иванна и прикрыла зачем-то ладонями грудь. — Знал бы ты, как это возбуждает.
Вот так Пётр столкнулся с первым искушением — и не смог перед ним устоять.
— Знаешь, в чем преимущество собственной квартиры? — спросила Иванна.
От нее пахло любовью, и она была удивительно хороша со своей новой прической — короткие пряди волос облепили голову, словно купальная шапочка. Пётр покрепче прижал Иванну к себе, но она высвободилась и села на кровати, несколько раздраженно отыскивая вокруг себя нужные вещи. Отказавшись от линз, теперь Иванна носила затемненные очки, скрывающие тяжелый взгляд Медузы, но вот беда, постоянно забывала, где же оставила их накануне.
— В чем же? — сонно спросил Пётр, откидывая назад длинные, слипшиеся от пота волосы, которые прятали лоб.
Он подал очки, которые всё это время лежали на тумбочке, куда Пётр сам же и положил их после того, как бережно освободил её лицо. Все остальное Иванна по-прежнему снимала с себя сама, потому-то в этой игре с очками Пётр находил столько нежности. Прозрев, Иванна принялась натягивать джинсы, которые всё это время висели на спинке кровати, только руку протяни.
— В том, что можно не надевать штаны, когда идёшь в туалет. Не замечал?
Она смотрела на Петра вполоборота и застегивала пуговицы, а Пётр, как всегда, не мог понять, когда Иванна шутит, а когда говорит всерьёз. Природа отрегулировала её ощущение смешного под таким углом, чтобы видеть и подмечать в окружающих людях исключительно глупые, нелепые и пошлые черты. В таких случаях Пётр предпочитал маскировать улыбкой растерянность, когда речь шла о симпатичных ему людях или о важных для него вещах. Сама Иванна отказывала ему в чувстве юмора: его шутки казались ей лишенными глубины наблюдательности и яда. В общем, они смеялись только над собственными остротами.
«Ну вот, она снова завела свою любимую пластинку», — вяло подумал Пётр и тоже натянул штаны, но Иванна вернулась в хорошем настроении.
— Кстати, — она достала из рюкзачка градусник на липучках. — Я тебе купила, как ты и просил.
— Завернись в одеяло, — улыбнулся Пётр. — Будет немного холодно.
За окном, в самом деле, оказалось морозно. Дворники с лицами приговоренных расчищали от сугробов тротуар. Под самым домом водитель троллейбуса с папиросой, как будто растущей прямо изо рта, злобно ставил на место слетевшую штангу. Иванна вернулась на кровать, сбросила домашние туфли и послушно завернулась в одеяло.
