Пётр наблюдал за певцом. Тот напоминал ему своего рода приёмник: притягивает к себе тревожные, будоражащие вибрации звука, а потом массировано излучает зрителям. Белобрысый человек с микрофоном жил только здесь и сейчас, на сцене, за его высокой вихляющейся фигурой угадывалась бытовая неустроенность. Всё, что попадало в мощное поле притяжения, либо превращалось в музыку, либо понемногу, исподволь, как труха истачивает дерево, убивало его. Но именно в этом певец черпал силы для того, чтобы жить дальше и вибрировать особыми ритмами, от которых цепенели собравшиеся под сценой девочки и мальчики.
Вот в чём заключался секрет обаяния его болезненной музыки, понял Пётр, она рождалась не из таланта композитора и исполнительского гения, а из умения жить определенным образом жизни, каждый день и каждый час приманивая к себе все то, что так или иначе приближало смерть. Сама музыка Петру не понравилась, он привык к другим гармониям и звукам, но был очарован странным ритуалом, который разыгрывался на сцене.
— Играет «Матросская тишина»! — прокричала Иванна в ухо, пытаясь перекричать звуковой шквал, и Пётр вздрогнул от неожиданности. — Это одна из самых крутых групп сейчас!
Дальше впечатления смялись в комок резких и громких звуков музыки, которая уже не воспринималась им связно (то ли потому, что Пётр устал, то ли по причине того, что музыканты, выступавшие после этой самой «Матросской тишины», плохо и неумело играли на своих электрогитарах), ссыпались в гулкую, раздробленную эхом пригоршню восклицаний и необязательных слов, которые Пётр не в состоянии был запомнить. Лица продолжали мелькать словно в треснувшем калейдоскопе. Вот они за углом театра в компании каких-то длинноволосых оборванцев, курят трескучие папиросы с резким запахом перегорелых семечек, а один из курильщиков, нечесаный мужчина с кривой ухмылкой, напоминающей разрез бритвой на небритом лице, читает частушки про льва, который любил отдыхать на соломе, — но дальше Пётр не все понимал из-за какого-то особого жаргона.
(Они уже встречали этого мужчину на лестнице или ему показалось?)
А вот они снова в зале, Иванна танцует в проходе между рядами кресел, как будто погруженная в транс: глаза закрыты, руки подняты вверх. Вот Иванна снова пьет портвейн рядом с лестницей, сидя на подоконнике и болтая ногами, пьет прямо из горлышка, а парень в беретике и с куриной косточкой в кармашке пиджака продолжает свою историю; только теперь этот рассказ без начала и без конца пахнет кислым перегаром.
— И действительно, вскоре после этого она встретила Библиотекаря. Тот провёл ее по библиотеке, но не позволил открыть ни одну из книг, которые стояли на полках — хотя на корешках были знакомые имена. Это были имена бывших любовников, друзей, знакомых. Что поделать! Зато Библиотекарь отдал ей книгу её жизни, я уже рассказывал — с золотыми буквами «Иванна К.» на черной обложке. Текст этой книги обрывался на тот самом месте, когда Библиотекарь отдал Иванне книгу её жизни. А дальше можно сочинять свою жизнь самой! Но что самое важное…
Тут молодой человек в беретике и круглых очках икнул.
— Что в её книге жизни осталось больше половины пустых страниц! А значит, ей предстояла долгая жизнь, пиши — не хочу! Интересно?
— Интересно! Сочиняй ещё! — кричала Иванна в ответ, пила портвейн и через минуту снова оказывалась под сценой, или во дворе дома культуры, или танцующей в толпе, а Пётр волочился за ней следом, как младший братишка, за которым некому приглядеть дома, окончательно оглохший и отупевший. Через час Иванна была пьяна, и ее тошнило в уборной театра, но потом ей стало легче, а ночной воздух, казалось, совершенно её протрезвил.
Какой-то мрачный, неразговорчивый знакомый Иванны подвез их на своей новенькой иномарке в центр, всю дорогу хмуро изучая Петра в зеркальце заднего вида.
В его комнате на Большой Житомирской Иванне снова стало плохо, и Пётр уложил её на кровать, но раздеть так и не решился, только стащил курточку и кроссовки. Под кроссовками оказались потешные полосатые носки.
Сидя за столом, Пётр смотрел на бледное лицо с прилипшей ко лбу челкой смешной прически и думал, что делать дальше, но ничего не придумал лучшего, чем снять с полки книгу. Ночь прошла без приключений, только время от времени он вставал и поил Иванну холодной водой. Иванна делала несколько глотков, не открывая глаз, и снова ложилась.
— Где я? — раздался слабый голос (Пётр посмотрел на стрелки часов) в полшестого утра. — А, ну да.
Иванна села на кровати, попыталась улыбнуться, снова легла и закрыла глаза, думая о том, что вряд ли машина с водителем дежурила всю ночь под подъездом, что придется теперь искать телефон и сколько у неё, собственно, осталось денег после вчерашнего разгула.
(Денег, скорее всего, не осталось.)
Пётр тоже ощущал себя не на своем месте, когда тебе и неловко, и в то же время немножко смешно: то раскрывал книгу и продолжал чтение, то снова откладывая её на стол. Из-за двери послышался приглушенный шум спущенной в унитаз воды, скрипнули петли, зашаркали шаги.
