Вылез из этой лохани басурманской, ругаюсь по матери, рубаху напяливаю. Марек разлёгся на песочке, как кот на заваленке, припал щекой к тёплому, даже веки от удовольствия смежил. Разозлился я:
– Хорош кости греть! Пошли басурманов воевать!
– Чише! Приближачся.
Это он так, стало быть, землю слушал. Взял я дубинку поухватистей, да покорявее, из тех, что море на берег вз себя исторгает. Взобрались мы по крутому откосу к дороге. Там откосы как нарочно для лазанья смастерены: камни навроде ступенек слоями из глины торчат. Спрятались за кустом колючим.я присел, другая колючка мне в аккурат седалище продырвила. Что тут будешь делать? В этой Тмутаракани даже растительность злодейская. Не божие место, тёмное. Хотя солнышко жжёт как в пустынях фараонских.
Спустя время, и я услышал приближающийся топот. Марек положил на повороте поперёк неширокой дороги верёвочку пеньковую. Он мне про ту хитрость наперёд обсказал. Вот ведь догада, хоть и нечисть некрещёная. Потом на кривую сосну полез: Соловья-разбойника изображать. А я давай паклей слух законопачивать: соловьиного свиста человеку не сдюжить. А Марек от души старается. Ежели у кикимора есть эта самая душа.
Посольство было богатое. Сколько их точно было, не ведаю, посколь местность в Тмутаракани гористая, да лесистая. Сорок сороков, наверное. Видать было только до ближнего поворота, но шум и из-за оврага слышен, кой в гористой местности ущельем прозывается. В голове до полусотни конных воев с копьями и кривыми смешными мечами, побольше ножа, коим свиней колют. Едут по двое в ряд. Этих Марек наказал пропустить. Далее унылой вереницей плелись люди в лохмотьях с носилками, гружёнными всяческой поклажей. Ликом рабы не походили на бронзовокожих воинов, , были горбоносы, а чёрные бороды, казалось срослись с бровми. Думается, набирали таскальщиков по местным деревням, забирая в полон разбойным образом. Рядом с поклажей ехало ещё до десятка конных головорезов.
Отдельно дюжина рабов несла крытые носилки, обшитые золотой материей с кистями. Дальше ехали какие-то смешные телеги на двух колёсах, запряжённые миленькими лошадками с длинными ушами, потешными, хоть на ярмарке показывай. Кто топал дальше, видно не было.
Только поравнялась грузовая часть каравана с нашей засадой, затрепетала хвоя на соснах горных. Даже через паклю мне было тяжко свист кикиморский переносить. Вся головушка, навроде малого колокола при благовесте, звенела. Ультразвук, называется. Что за слово? Яга сказала. Когда самого свиста не слыхать, а выть хочется. Кони воинов рванули вперёд, даже не задумавшись. На то и расчёт был.
Носильщики ношу свою побросали и как зайцы бросились в лес. Охране было не до беглецов. Их кони обезумели от свиста жуткого, бросились назад, а места не хватает. Бедные животины, привыкшие к просторам пустынь, пытались карабкаться в гору, сбрасывали и топтали седоков, сами падали в обрыв к морю.
С литовскими рыцарями я дивился на такую чехарду, теперь же дело стало привычным. Натянул я положенную в пыль верёвочку, завязал её на сосенке и пошёл добычу осматривать. Тут и Марек слез с дерева, что-то говорит, а я не слышу, но по жестам понял, что надо идти к золочённым носилкам. Вынул я паклю из ушей и пожалел тут же: эти длинноухие лошадки, оказалось, голосом владеют демоническим. Они орали так, будто целой деревне пятки огнём жгли.
Взялся я за холстину, вход в ящик носилочный загораживающую, а она лёгенькая такая, мягонькая, из руки как намасленная выскальзывает. Отодвинул её, заглянул. Внутри зарылся в подушки толстый басурманин. На нём кафтан птицами неземными разрисованный. На голове зачем-то полотнища намотаны. Дланями с золотыми перстнями слухи свои загораживает. Увидал нас, давай причитать по-тарабарски:
– Сибни ляусамакт! Анна мишь айз!
А сам ножкой сундучок золочёный нам подвигает. Я крышечку распахиваю, ёжкин блин, обалдел от каменьев множества самоцветных, монет золотых, побрякушек всяческих. Басурманин стягивает перстни, чуть пухлые персты не отрывая, кидает в сундук, мол, забирайте всё. А Марек не уймётся, ещё и одёжку с неруси тащит:
– Дай кафтаник!
Басурманин так за сундучок не бился, как за хламидку свою, как волчица за детёнышей. Я подумал, что по их верованию, без одежды очень стыдно перед незнакомцами выступать. Но где ему с кикимором тягаться! Дёрнул Марек кафтанчик заморский, а из-под него вещица звыкнула. Басурманин забыл по одёжку и за утратой своей бросился, но та была уже в крепких кикиморских дланях. Марек улыбнулся:
– Лампа. Яга забрач наказала.
Я глянул – ничего особливого, кувшинчик медненький. Тут послышался топот, потом звуки свалки, крики и ржание конское. Супротивники наши очухались, возвернулися, да о верёвочку спотыкнулися. Сейчас пешими догонять станут. Марек, тем временем в кафтанчик с птицами нарядился и занавесочку с носилок обрывает:
– Цурке на сукинку21 заберу.
А я ему:
– Побёгли! Забьют сейчас!
