– Принесут кого в подоле, выгоню на все четыре стороны. Пусть сами нянчатся. Лишь бы Любавка за ними не увязывалась, хозяин с меня голову снимет.
– А что боярышне за дело до простых вояк?
– Так места женские чешутся. Тут ведь, если попробовала, потом и батогом не отгонишь.
– А у тебя нигде не чешется? – притянул я к себе дородное тело ключницы. – а то я почешу.
– Отлезь, охальник, не ночь ещё, – вывернулась из объятий Апраксия и села за стол, – дело тут сурьёзное. Скука не одну девку сгубила! А тут появился один с историей, прямо как в сказке, с Бабой Ягой, Старцем Святым, да чудесным исцелением.
Я напрягся:
– Ну-ка поподробнее обскажи.
– А я и рассказываю. Глафира, девка, что Любаву наряжает, да не прогулках сопровождает, подружилась с мечником, Ильёй зовут. Так вот, тот Илья сказывал, что дружок у него есть, который от рождения ходить не мог, потом его Баба Яга съесть хотела, а Святой человек на ноги поднял. Это же тайна и приключения. Бабы, они же тоже люди… а ну сотри ухмылку с рожы, не то я её вместо со скулой на сторону поворочу! Баба, говорю, она хочет, чтобы её не только как способ удовлетворения мужика, да приспособу к корове, чтобы молоко добывать, видели. Не только желает на стене крепостной мужа из похода слезами дожидаться, а и самой что-либо нужное сделать. Или, хотя бы, поучаствовать. Девке хочется быть особенной, отличаться от других. Если у всех уже и брови подкрашены, и щёки подрумянены, можно загадочность создать. А чо может быть загадочнее, чем к сказке пристроиться?
Для девок, может и так, а я не очень радовался, что меня сказка никак отпустить не желает. Подруга моя меж тем продолжала:
– Познакомилась девка с парнем, полюбезничала. Нет, не переходя границ. На то я стольничего нашего, Мишку, с вилами приглядывать отправляла. Добрыня Любаве как парень не очень приглянулся: хоть и статный, но и полощёнее видала. Да и то правда, засмеют: боярышня сама к поповскому сыну клеится. Одно дело – в сене поваляться, совсем другое – разговоры вести. Однако материал хороший, есть с чем работать. Решила Любава из Добрыни героя сделать. Сказала, что ежели в бою себя проявит, то и она ему тоже кое-чего покажет. А тут как раз князь отправляет хозяина нашего с посольством к Менгли Герею, хану крымскому. Ватага, как водится, сопровождать будет.
– Путислав едет с посольством в Крым? Почему не говорила?
– Тайна это страшная!
– А почему сейчас сказала?
– К слову пришлось. Не перебивай. Посольство – не война, конечно, но всякое бывает. Только, думается мне, что узнай наш хозяин про дочкины шуры-муры, без всякой войны Добрыню этого зашибёт. Ну да ладно, уезжает, и скатертью дорога. Забот меньше. Любава теперь в Ярославну играться начнёт, князя своего из похода дальнего дожидаючись.
Апраксия встала с лавки:
– Пойду за хозяйским ужином присмотрю. Тебе, Никодим, тоже хватит бездельничать. Проверь коней, чтобы без воды и овса их на ночь не оставили. Да что я тебя учу, сам знаешь. За то и люблю. Потом на кухню приходи, повечеряем.
Ключница чмокнула меня в заросшую бородой щёку и вышла. А я задумался. Вот ведь где сказка догнала. То, что я Добрыню не признал, хотя и появляюсь в казарме частенько, не загадка. Не особо я всматривался в постриженные под один горшок лица. Почему парень не узнал исцелившего его кудесника? Хотя, кто будет высматривать в холопе Святого Старца? Да и бороду я теперь аккуратно подстригаю и по татарской моде хной крашу. Так Апрексии нравится. Значит, сказочка-то не закончилась. Поглядим.
Собиралось посольство по-тихому, выехали ночью, чтобы дозорам ахматовским глаза не мозолить. Я? Нет, не поехал. Отвоевался, да и не звали. Пошла ватага на Калугу, вдоль самой литовской границы. Там тоже недруги, но пока спокойно.
А Любавка и впрямь затосковала. Да так, чтобы весь двор видел. Нарвёт цветов, сядет на крылечке, да плетёт венок. Кто спросит, почему грусная, отвечает:
– За тятеньку беспокоюсь, – и вздыхает горестно.
А по вечерам с подружками с подружками песни заводила. Да не про дочернюю любовь, а про соколов всяких ясных, да про сердечко девичье верное. Прямо представление скоморошье.
Долго ли, коротко ли, а к Ильину дню вернулись посланники. Без потерь вернулись, даже с прибытком. Приехал с ватагой татарин важный на кобылке невысокой. Не пленный. Это было понятно по тому, что ехал подле боярина и не связанный. Как только не побоялся в одиночку с русскими воинами путешествовать. Крымский хан нам теперь союзник, но всякое бывает. Сегодня так, а завтра эдак. Вспомнил, не совсем он в одиночку ехал, на плече птица сидела. Интересно было, что за птица, но с расспросами я не лез. Нет, ворона я сразу признал, что за птица этот татарин мне интересно было. Ватага притомилась с дороги, да и не солидно как-то любопытничать. Вечером и так всё узнаю. Апраксия хоть баба суровая и неразговорчивая, но это – с другими. В жарких объятиях любой лёд тает. Даже расспрашивать не пришлось. Только устроились на полати, сама разговор завела:
