Даже каукегэн поклонился и не стал из уважения к великой богине Идзанами задирать лапу на давно сгнившую елку. Он был воспитанный каукегэн, а не всякое там ёкайское беспородье. Изума и Кагура вежливость оценили, как-то даже расслабились.
Едва кикимора переплела косу и поправила кимоно, как девицы превратились в черно-фиолетовый дымок, который — раз! — и поднял кикимору кверху. А потом — два! — и высадил уже перед входом в огромный дворец.
Красивый. Сад. Фонарики. Речушка, даже озерцо с лотосами. Затейливые украшения из дерева, все такое нарядное, традиционное. Только кикимора видела, что большая часть постройки — иллюзия. Ядовитый воздух чуть дрожал, расплывался в тех местах, где были заплаты.
А тут ничего так и без иллюзий. Симпатичное местечко. Мрачное, темное, стены ядом сочатся, там разрушено, тут какая-то слизь шевелится, и тоска над этим всем такая, что повеситься хочется. Не так уютно, как дом Дзашина, но тоже не без прелести. Вспомнив о Дзашине, кикимора нахмурилась и уверенно шагнула в приветливо распахнутые ворота.
Бамбуковые циновки скрадывали шаги. Темный туман, висевший в коридорах дворца, заменял тут воздух. Вдохнешь полной грудью — и свалишься замертво. А кикимора ничего. Идет себе, дышит потихоньку. Изума и Кагура спохватились, замахали рукавами кимоно, развеивая туман, покосились на гостью. Ишь, какая. Все ей нипочем.
Ну да это ничего. Отведает кушаний страны Желтых Вод и все. Не будет ей хода обратно. Останется навечно тут, в царстве неизбывной тоски, которая уже много веков все сильнее впаивается в это место. Да и места уже самого не осталось — одна жуткая тоска, от которой хочется перестать быть на этом свете.
Так они и дошли до гостиных покоев. Кикимора сразу посмотрела выше: на постаменте была маленькая комнатка — святилище японских богов. Комнатка была мягко подсвечена, а за полупрозрачными занавесями угадывался женский силуэт. Тень замысловатой прически качнулась, и до кикиморы донесся нежный и мягкий женский голос:
— Здравствуй, дорогая гостья моего царства.
— Здравствуй, великая богиня-мать, — поклонилась кикимора занавесям.
Она вспомнила, как к своей матери, великой Мокоши, так же обращалась в минуты печали или нужды. Чего бы и к Идзанами так не обратиться? Богиня? Да. Великая? Само собой. Мать? Так всю страну Япония она и породила.
Из-за прозрачных занавесей раздался тихий смех. Идзанами такое простое обращение пришлось по душе.
— Что привело тебя ко мне, дитя другой матери?
— Огромная нужда и просьба, — не стала растекаться мыслию по древу кикимора.
— Нужда и просьба? Ну что ж, говори.
Идзанами редко становилось интересно жить. И еще реже случалось, чтобы к ней приходили с прошениями. Мана, которая так необходима была богам, живущим там, в мире света, тут была ни к чему: сила Идзанами не требовала подпитки. Она сама себе была маной, сама себе была и силой, и проклятием, и своей собственной тюрьмой. Она травила тоской и себя, и все вокруг, потому по доброй воле мало кто спускался сюда, в царство вечной печали. Кому понравится добровольно травится ядовитыми миазмами и испытывать тоску такую сильную, что хотелось исчезнуть прямо на месте и никогда больше не существовать?
Тем удивительнее было то, что заморская гостья вроде как травиться не собиралась. И тоска, казалось, была ей до одного места. Занятная гостья. Идзанами хотела ее выслушать.
И кикимора, ощущая это, ничуть не смущаясь и не теряясь в словах, начала говорить.
Говорила она искренно, а как Дзашина начала говорить, прям разгорячилась вся, аж кулаки сжала. Изума и Кагура даже поближе подошли, с жадными лицами за кикиморой смотрели: отвыкли уже от живых чувств. Даже пол чуток под ногами шатнулся. Это место тоже отвыкло. Не по нраву ему пришлась живая горячность чувств.
Кикимора даже не сразу заметила, как разошлись в разные стороны прозрачные занавеси, являя ей саму богиню Идзанами. А как заметила, примолкла, разглядывая мать всех богов.
Она была прекрасна. Как песня, как горный поток, как морской ветер, как первый цветок. Глаза сияли ярче звезд. Шелковые волосы обвивались вокруг головы сложной высокой прической, темное, расшитое белыми цветами кимоно обтекало маленькую фигурку богини.
— О, любовь… — сказала своим шелковым голосом Идзанами. — Однажды и я знала, что это такое. Скажи мне, гостья из другого края, стоит ли любовь этого?
Она провела пальцами по вороту кимоно, распуская нежную ткань, и кикимора увидела между ключицами на молочной прекрасной коже пятно. Хотя нет. Не просто пятно. Тоска выжгла дыру в груди богини-матери и доставляла страшные муки.
— Вот что делает с нами любовь. Женская судьба у всех одинакова, будь ты хоть обычная человеческая девчонка, будь ты хоть мать всех богов, — сказала Идзанами, снова укутывая свою дыру тканью, пряча ее ото всех.
Кикимора смахнула с уголка глаза слезинку, а потом дернула край своего кимоно.
Изума и Кагура подались еще ближе, чтобы ничего не упустить.
— Смотри, великая богиня-мать. Ты не одинока в своей тоске, — сказала кикимора, поднимая голову и убирая с плеч светлые косы, чтобы было лучше видно.