С несомненным коварством Яэ поджидала прибытия леди Цинтии. Но важная леди уделила ей не больше внимания, чем какой-нибудь вещи из меблировки дома. Зато Джеффри она приветствовала очень сердечно.
– Пойдем пройдемся, – сказала она ему в своей отрывистой манере.
Когда они повернули на улицу деревни, она объявила:
– Я думаю, вы знаете, что самое худшее произошло.
– Относительно Реджи?
– Да, он действительно помолвлен и женится на этой твари. Говорил он вам?
– Как величайшую тайну.
– Ну, он забыл внушить скрытность своей молодой леди. Она рассказывает всем и каждому.
– Нельзя ли его отозвать в Лондон?
– Старик говорит, что это значит толкнуть его с обрыва в пропасть. Он болтает о том, что выйдет в отставку.
– Можно ли вообще что-нибудь сделать?
– Ничего! Пусть женится на ней! Это испортит, конечно, его дипломатическую карьеру. Но ему скоро надоест, когда она примется дурачить его. Он разведется с ней и отдаст всю жизнь музыке, которой, конечно, она и принадлежит. Люди вроде Реджи Форсита, собственно, и вовсе не вправе жениться.
– Но вы уверены, что она хочет выйти за него замуж? – спросил Джеффри. И он передал ей свой разговор с Яэ этим утром.
– Это очень интересно и утешительно, – сказала ее превосходительство. – Так, значит, она пробует сейчас свою силу на вас.
– Этого не может быть! – вскричал Джеффри. – Как! Ведь она знает, что Реджи мой лучший друг и что я женат.
Судейские черты лица леди Цинтии осветились ее юридической улыбкой.
– Вы провели столько сезонов в Лондоне, капитан Баррингтон, и до сих пор еще так невинны.
Они проходили в молчании мимо террас храма по извилистой деревенской улице.
– Капитан Баррингтон, хотите сыграть роль настоящего героя, настоящего театрального героя, из тех, что восхищают галерку.
Джеффри был сбит с толку. Что это, разговор внезапно переходит к любительскому театру? Леди Цинтия ведь любительница крутых поворотов.
– Слыхали вы когда-нибудь о Мэдж Карлайль, – спросила она, – или это было еще задолго до вас?
– Я слышал о ней. Она была знаменитой лондонской кокоткой в дни, когда носили бакенбарды.
– В возрасте сорока трех лет Мэдж решила выйти замуж в третий уже или четвертый раз. Она нашла очаровательного молодого человека с большими деньгами и благородным сердцем, который поверил тому, что Мэдж – женщина оклеветанная. Друзья были очень опечалены участью молодого человека, и один из них решил устроить торжественный обед по случаю помолвки. Посреди празднества явился к влюбленному посланный, под каким-то предлогом вызвавший его домой. Когда он ушел, все остальные принялись наперебой наливать бедной Мэдж всякие напитки. Пить-то она очень любила. Шутка удалась великолепно. Затем один из гостей, прежний любовник Мэдж, намекнул ей, что наверху имеется роскошная спальня. Ведь это же будет просто шуткой! И притом в последний раз! Прощание с прежними днями и тому подобное. Другой гость послал как можно скорее привести молодого человека. Он приехал, увидел все собственными глазами, и брак расстроился.
– Но что он подумал о своих друзьях? – спросил Джеффри. – Кажется, что такая шутка-выходка достаточно низка.
– На время он был очень опечален этим, – сказала леди Цинтия, – но потом понял, что они были герои, настоящие театральные герои.
– Похоже на дождь, – сказал Джеффри, испытывавший некоторое смущение.
Они повернули назад, разговаривая о лондонских знакомых. Первые капли начали падать, когда они проходили в калитку; и в дом они вошли при раскатах грома. Реджи был один.
– Я вижу, что моя судьба решена, – сказал он, поднимаясь, чтобы встретить их. – Сами небеса пылают в час смерти принцев.
Для Реджи наступила целая неделя очень тяжелой работы. Посол вызывал его из дома под всевозможными предлогами – от политического убийства до производства целлулоида. Это было частью плана леди Цинтии. Она решилась как можно чаще оставлять вместе одних Яэ Смит и Джеффри Баррингтона и ожидать последствий, каковы бы они ни были.
Тогда Яэ, хотя у нее была собственная комната в отеле, стала почти обладательницей дачи Реджи. И завтракала, и обедала она там, и проводила там почти всегда время после полуденной сиесты. Проводила с Реджи и целые ночи, так что их отношения не могли быть больше секретом даже для очень заботившегося о скромности Джеффри.
Эта откровенность смущала его, потому что присутствие любовников и тень, отбрасываемая их интимностью, смущают даже самые чистые души. Но Джеффри чувствовал, что это не его дело и что пока Яэ и Реджи таковы, с его стороны было бы бесполезным лицемерием мешать их отношениям.
Между тем Асако написала ему, жалуясь на свое одиночество. Тогда утром, за завтраком, он объявил, что должен вернуться в Токио. Тень прошла по лицу Яэ.
– Нет еще, большой капитан, – потребовала она, – мне еще нужно проехать с вами на дальний конец озера, где водятся медведи.
