— Нет, там только мартыны гнездились. Сам видишь, какая крутизна со всех сторон. Так вот есаул и задумал перед турецкой войной деньги спрятать на нем. Переплыл ночью на долбленке, вскарабкался наверх и закопал золото и серебро в глиняном горшке под старым дичком. Уверен был, лихо в угол, что никто не знает об этом его тайнике. И возможно, ничего бы и не случилось, но утром батрак-парнишка начал умолять есаула-скупца хотя бы на гривенник увеличить плату. Совсем обносился, лихо в угол, даже постолы не на что было хлопцу купить. За харчи только и гнул свою спину на хозяина. Тот и заподозрил парня. Как только стемнело, заманил его на остров, привязал к памятному дичку и начал избивать арапником. «Ты хотел денег? — допытывался он. — Так бери, вот они, под тобой, в горшке лежат. Доставай!» И снова порол невинного батрака так, что тот кровью землю оросил.
Мусий Иванович, пересказывая эту быль, даже помрачнел.
— Неужели до смерти запорол? — хриплым от возмущения голосом спросил Андрей.
— Не удалось. То ли помешало ему что-то, то ли не захотел грех брать на душу, а только оставил распятым на дереве. Надеялся, нелюдь, что парень и сам помрет. А его, лихо в угол, спасли. На третий день. Рыбаки, причалившие к острову на ночлег, — объяснил Чигрину. — Еще дышал, бедняга, только помешался, о закопанном золоте все время бормотал, но его, лихо в угол, сколько ни искали в земле рыбаки, нигде не было. Забрал есаул свой клад.
— И ему сошло с рук? — гневно сверкнул глазами Андрей.
— Э-э, лихо в угол, на клочья бы разорвали зверюгу люди, когда узнали о его издевательствах над батраком, — ответил Полторак. — Бежал, как хорь из курятника. Будто аж в Кременчуг, под защиту губернатора. И золотце свое прихватил конечно же. А потом, — повернул к Андрею скуластое лицо, — война началась, не до этой беды людям стало...
Много пришлось Андрею Чигрину видеть в своей жизни всякой жестокости и несправедливости. Не мог он привыкнуть к людскому варварству. Возмущалась, восставала душа его против зла и глумления. Будто рану свежую разбередил своим рассказом о парнишке-батраке Мусий Иванович. Долго еще, пока плыли спокойной водой, не выходила эта история из головы Андрея. Только на Звонецком пороге, когда байдак, то погружаясь в кипящую воду, то выпрыгивая, переносился с одной падающей лавы на другую, все посторонние мысли и переживания отлетели прочь. Как и на первых порогах, увлек его бешеный поединок с водоворотами, опасная игра с коварными валунами, которые неожиданно высовывали из воды свои зеленоватые головы перед самым носом байдака. Удивлялся потом: как они целыми и невредимыми прошли мимо всех камней?
— А пороги, лихо в угол, смельчаков любят, расступаются перед ними, — смеялся Полторак, показывая крупные, как тыквенные семена, зубы. — Это они малодушных топят. Как только завозился, запаниковал, так щепки и полетят.
Хотя до Ненасытца уже оставалось рукой подать — каких-нибудь пять или шесть верст, Мусий Иванович свернул в густое урочище, видневшееся на правом берегу реки.
— Зайдем к Чуприне-мельнику, — объяснил, орудуя стерном[92], — отдохнем перед Ревучим, потому что на том пороге, лихо в угол, и веслами поработаешь, и гопак спляшешь.
За скалистым выступом, создававшим небольшую заводь, шумело, разбрызгивая с лопастей воду, широкое мельничное колесо. Они подплывали к замшелому внизу срубу.
— Пуга-пуга, казак с Луга, — заговорщицки взглянув на Андрея, крикнул Полторак.
Перекосившиеся двери заскрипели и начали открываться.
— Кто это там фугукает? — появилось в их проеме припорошенное мукой лицо с пышными усами, которые почти совсем закрывали рот. — О, это ты, Фусий! А я услышал голос и думаю: что это за казак? — Слова шелестели, шевелились в его мохнатых усах, как мыши в сене.
— Стареешь, Гераська, — улыбнулся Мусий Иванович. — Тугим на ухо стал.
— Да фурчит же все внутри.
— Слышу, что гремит, лихо в угол, — сказал Полторак, протягивая руку мельнику. — Свое мелешь или люди зерно везут?
— Ох, Фусий, — покачал лысоватой головой мельник, — ты гоняешь на своем байдаке по реке и не знаешь, что в степи творится. Где уж там зерно у людей? Отрубям рады были бы, да и их нету. На козельцах[93] перебиваются, дубовую кору перетирают в муку, лишь бы только выжить, с голоду не умереть. Вот что.
— Знаю, — посуровел Мусий Иванович. — Потому и удивляюсь, лихо в угол, что жернова вертятся.
— Тоже стареешь, Фусий, — не остался в долгу Чуприна, — забыл, кто хозяин этой мельницы. У полковника Турчанинова амбары трещат от зерна.
— Почему же он раньше не смолол?
— Ждал, наверное, момента, чтобы денег сгрести побольше. Весной и душу продадут за хлеб. Но когда узнал, что царица будет проезжать по берегу мимо Звонца, засуетился, велел пеклеванки наделать. Кныши[94] будут печь для нее. А вас ржаной затирухой угостить могу. Племянница сварила.
