Девушка решила поговорить. То ли ей было совсем-совсем тоскливо, что она готова была терпеть мои языковые выкрутасы, то ли я был экзотичен и любопытен ей. Не знаю. В любом случае она рассказала, что живет в Нью-Йорке, но едет к бабушке/дедушке на Кристмас. На Кристмас тут все куда-то едут по родным. И вот самолет задержали, и делать нечего. Знакомая история. На мое стандартное и отрепетированное: «Я из России, еду английский учить!» – она покивала и сказала что-то типа: «Я бы с тобой английский поучила». Хотя, может, это я дорисовал себе, а она сказала что-то совершенно другое. Потом ее кто-то позвал, она встала с пола и ушла из моего поля зрения.
Самолет новый нам не подгоняли уже час. Пассажиры терпеливо хрустели на ковролине закусками. Я подхватил свой баул и пошел в туалет, причем от усталости или невнимательности завернул в женский. Там, стоя у раковины, одна из пассажирок поправляла колготки. Она зыркнула на меня глазом и начала что-то быстро-быстро мне говорить. Я ничего не понял и задом ломанулся к выходу, споткнулся о входящего в туалет посетителя и присел на попу и руки. Посетитель сзади логично оказался посетительницей. Той самой в драных штанах девушкой. Она подняла бровь, но ничего не сказала. Выйдя из туалета, я сел на свое прежнее место и до самой погрузки в самолет играл в змейку. Эмиграция начиналась с конфуза.
Во второй половине зимы, после Нового года, я почти не работал. Нет, я все так же ходил к десяти или к половине пятого в ресторан, но делать там было почти нечего. После праздников посетители разъехались по теплым краям или просто растратили все свои лишние деньги.
В январе за смену в среднем мы обслуживали всего лишь по сорок клиентов. В чаевых это баксов двадцать пять. Тогда еще многих сократили по профсоюзным причинам, в том числе всех моих тайно любимых работниц: официанток Марию, Стеффани, Джейн, барменов Тиффани и Аннабель, кондитеров, еще много кого.
В эти дни в январе к нам приходило поесть много русских семей. Видимо, в России начались новогодние праздники длиною в жизнь. Я мог их вычислить издалека по одежде и лицам. Нет, все они были нейтрально и со вкусом одеты, ухожены, девушки были чаще очень красивы, женщины сдержанны и милы, мужики без перстней и спортивных штанов под блестящие туфли. Но все равно что-то было такое. Наше. Мои догадки всегда подтверждались, когда они подходили поближе и становилось слышно, на каком языке они говорят.
И так же, как я не люблю жителей русской колонии в Бруклине, беспардонных, медленных, а часто просто тупых, настолько мне нравились наши русские, украинские ресторанные гости. Да, они шумные, когда собираются вместе, не очень привычные к скромности и уважению как себя, так и других. Но это менялось: мои сограждане уже научились снижать голос, когда матерились, оставлять чаевые и не грубить окружающим. Я всегда получал двадцатку сверху за историю своей жизни в Америке во время их трапезы, им было интересно. Они были все бизнесмены и в то же время туристы, заскочившие на несколько дней побродить по Манхэттену, с устроенной жизнью и недостатком в ней сумбура и голода.
Уволили меня из ресторана в конце февраля. В «Плазе» я отработал сто восемнадцать дней с выходными и без перерывов на праздники.
Даже Новый год я встречал на работе. Помню, в двенадцать часов нам раздали по бокалу шампанского и отправили дальше драить столы и таскать коробки со специальной тяжелой новогодней посудой. Посетителей было мало, но они напились и, раздвинув столы, устроили шумные танцы.
Баха, как и обещал, в тот день познакомил меня со своей женой. Она оказалась высушенной пробежками женщиной лет тридцати с длинными темными волосами. Невысокая. В джинсах и майке с мультяшным принтом. Она просто сидела за одной из наших ресторанных стоек и пила «Сан-Пеллегрино». Без еды.
– Это Марк. Это он бумажник мой нашел, представляешь! – Баха вспомнил старое и вновь рассказал жене о той истории потери. Жену звали Дана. Дана слабо растянула губы. Вид у нее был если не измученный, то очень усталый. «Нельзя так много бегать», – подумал я, глядя на ее лицо и руки.
Баха настаивал на совместной фотографии. Он поймал за локоть очкарика Зейна, взял со стола телефон Даны и попросил нас сфотографировать втроем. Зейн со второй попытки попал пальцем в экран для фотографии. Баха улыбался шире всех.
Жилистая Дана допила свою минералку, и Баха потащил ее на экскурсию в наш back of the house – на кухню. Я в это время убирал со столов последних посетителей.
Минут через тридцать все разошлись, официанты сделали punch out – на кассовом компе завершили свой рабочий день – и пошли по домам. Я был дежурным: все должен был протереть, выбросить мусор и поставить стулья на стойки. Стандартная операция. Зейн приглушил свет в ресторане, махнул мне рукой, мол, сам все закончишь, и закрылся в менеджерской каморке считать дневную выручку. Менеджеры всегда уходили последними.