Я добрался домой и на следующее утро затеял стирку. Первого января. Когда я еще жил с Юрой и бабкой Марией, стирка у нас была в подвале: спускаешься с мешком грязного белья, засовываешь все в огромную стиральную машину и ждешь минут двадцать. Потом все это постиранное дело достаешь из стиралки и перекладываешь в сушилку. Еще минут двадцать. Можно, конечно, уйти, но тогда придет какой-нибудь шустрый жилец нашего дома со своими портянками, выкинет твое барахло на пол, и считай, что стирать надо заново. Лучше ждать. В подвале есть стулья и разбросаны кучи журналов.
Еще один выходной «на полдня». Из планов: посидеть-поглазеть в кафе, качалка и магазин.
Так вот, уволили меня в конце февраля. Подошел менеджер Зейн, хлопнул по плечу и сказал, что мне пора. После Зейна слышавший нас бармен Патрик сообщил, что ему на его вторую работу требуются басбои. Если я готов, он поспособствует моему устройству. Я горячо поблагодарил и ответил, что соображу в течение пары дней.
Потом я сходил пожать руку нашему главному – Брайану, не знаю зачем, тот еще был прощелыга. Что забавно: его видимой работой было только обедать с ВИПами и жрать от пуза у себя в кабинете. За это его не любили.
От Брайана я вернулся сначала на кухню, затем вышел в зал, собрал похлопывания по плечу с мойщиков и басбоев, с парой официантов обменялся имейлами. У поваров-мексов было много работы, и я не стал их собой отвлекать. Да и вряд ли у них были имейлы.
Зейн попросил меня выйти через парадную дверь. Какие формальности, ё-моё! До этого я ходил только в служебный проем напрямую со станции метро. Уходя, я стащил из нашей витрины сэндвич. Моцарелла и ветчина.
Теперь мне не надо работать. Даже странно. Ехать в домашний подвал не хотелось, я решил прогуляться. Выйдя из «Плазы», я дошел до «Строуберри филдс», площадки памяти Джона Леннона с небольшой мозаикой в асфальте «Imagine» прямо посреди Центрального парка. Там все еще лежал снег. В этот день, помню, вообще было морозно, хотя весь февраль все ходили без шапок и иногда без курток.
Потом я вернулся назад в сторону «Плазы». Возле Музея современного искусства на Шестой авеню стояла огромная очередь: это были часы бесплатного посещения выставки. У входа в музей висел плакат о Пикассо и коллекции его рисунков гитар. Через дорогу бомж гремел мелочью в бумажном стакане.
Я развернул спертый бутерброд. Кроме него и десяти ресторанных фирменных ручек, из «Плазы» у меня ничего больше не было. Ни фотографий, ни дурацких брелоков на память. Ну да бог с ними!
Над головой было серое небо. Серейшее. Даже непривычно: на ногах все те же неудобные ресторанные туфли за тридцать долларов из магаза на Кингс-Хайвее, брюки-дудочки совсем без стрелок от частых стирок, в кармане конверт с чеком и чаевыми. И мне особо нечего делать.
Ньюйоркцы все так же спешили по улицам, не замечая светофоров и полицейских: у них были дела, много дел. Они «втыкались» в спины иностранных зевак, замирающих, чтобы сфотографироваться, и я сейчас был для них таким же зевакой.
Замерзнув, я спустился в метро на Тридцать четвертой улице. В переходе играли какие-то фрики на барабанах, скрипке и контрабасе, на платформе между путями сидел русский мужик с аккордеоном и тянул про черные очи: он всегда здесь сидит по средам и пятницам. Людям он нравится, у него всегда в шапке лежит пара десятков долларов.
Мой вагон оказался пустым, так что можно было сидя залипнуть до самого дома. Езды было на сорок минут.
Выйдя из подземки, я зашел в кофейню в двух минутах от метро поесть еще чего-нибудь и согреться. Сэндвича почему-то мне не хватило. Рядом с прилавком лежала пара газет, и я прихватил их с собой. Чуть дальше, в магазине кошерных продуктов «Иерусалим 24» я купил упаковку светлого пива «Миллер», «Сникерс» и макароны. Дома были плавленый сыр и десяток выковыренных из пельменей шариков фарша: просто пельмени странно слиплись, и фарш оказался снаружи. По телику, надеюсь, шел баскетбол.
На самом деле грустить мне не о чем. От предложения бармена Патрика побыть басбоем я откажусь: у меня уже нашлась вторая работа, никак не связанная с тасканием еды и грязной посуды. Хотя, вы знаете, мне даже нравилось. Таскать еду в смысле.