Потом мы просто сидели и думали. Время от времени разговаривали, но не слишком много, поскольку нас занимали другие мысли, например, о том, что шоссе начинало меняться. Ночи становились все темнее, воздух будто сгущался, повсюду валялись плакаты, пакеты из-под попкорна, стаканчики и тому подобное, и я понял, что очень скоро мы попадем в грозовую зону. В зеркалах грузовика все чаще можно было увидеть всякое. Иногда в окнах возникали разные отражения – морда Кинг-Конга, чудовище Франкенштейна, Дракула и Даффи Дак, обнявшиеся друг с другом.
Довольно неприятно было увидеть подобное, а потом присмотреться и обнаружить, что за этими отражениями ничего нет. Хотя, если подумать, мы были рады этому. Но все равно немного нервничали.
В общем, мы сидели, и в какой-то момент Глашатай произнес:
– Пойду отлучусь по зову природы.
– И я, – сказал я.
Мы вышли и встали за грузовик, чтобы сделать свои дела. Было очень темно. Я посмотрел в ту сторону, откуда мы приехали. Дорога там изгибалась и уходила за деревья, освещаемая слабым светом луны, но в противоположной стороне было темно, как в козьей заднице.
Закончив мочиться и заправив свое хозяйство в штаны, я сошел с шоссе и двинулся вдоль него в сторону тьмы. Ушел я не слишком далеко. Было темно.
Я повернулся и посмотрел на Глашатая. Он все еще поливал бетон. Посмотрев на меня, он сказал:
– Знаешь, после всего, через что я прошел, как бы плохо ни было, мне кажется, что скоро все наладится. Я чувствую это.
Я собирался что-то ответить, но тут из-за поворота показались две фары и слабый блеск решетки радиатора.
Глашатай, с болтом в руке, повернулся в сторону машины, и в следующую секунду оказался на капоте.
Машина, кабриолет, пронеслась мимо меня с Глашатаем на капоте. Водитель просигналил, дал по тормозам и заорал:
– Ублюдок!
Глашатай свалился под машину, вылетел из-под нее и лег на залитом лунным светом шоссе. Он все еще держал свой болт в руке, но тот уже не был соединен с телом. Его, простите за каламбур, отхерачило. Глашатай лежал на спине, положив на грудь кулак, сжимающий болт. Казалось, он изучал Вселенную, собираясь съесть сосиску.
Кабриолет двигался юзом, сбавляя скорость и исчезая в темной части шоссе. Но я успел заметить в одном из его зеркал чье-то призрачное отражение – какого-то чудовища. Затем водитель выскочил из машины и побежал в сторону Глашатая. Едва я увидел его ковбойскую шляпу, как тут же понял, что это Стив из Дерьмотауна.
Я оторвал от земли будто приросшие к ней ноги и подошел к Глашатаю. Стив стоял на коленях, ощупывая его грудь и шею. Он поднял на меня глаза и произнес:
– Мертвей не бывает.
Я попытался ударить Стива ногой по лицу, но он поймал мою ногу и повалил меня на задницу.
– Я не специально, – сказал он.
Я попытался встать и броситься на него. Но ударом ладонью в грудь он снова сбил меня с ног.
– Я его не видел. Он не должен был стоять посреди шоссе.
– Ты сукин сын. Ты чертов сукин сын.
Подошли Боб и Грейс. По мере приближения к нам они замедляли шаг, будто давая реальности произошедшего шанс сбежать.
Когда они остановились над нами и посмотрели вниз, Боб произнес:
– Черт. Не одно, так другое.
– Кто-нибудь, берите его за ноги, – сказал Стив, – И давайте уберем его с дороги, пока нас тут не раздавили.
Грейс взяла Глашатая за ноги, а Стив подхватил его под мышки, и они потащили его с шоссе. Рука Глашатая упала с груди, и он выронил то, что держал.
– Положите его, – сказал Стив.
Они опустили тело на шоссе. Стив поднял выроненный Глашатаем предмет и засунул ему в карман рубашки. Теперь тот выглядывал оттуда, как перископ.
Они снова подняли Глашатая и отнесли на обочину. Стив отправился за своей машиной, припарковал ее на нашей стороне дороги, а затем вернулся к нам. Я все думал, что найду на земле, чем бы ударить Стива, но это желание постепенно улетучилось. Казалось, не было никаких причин бить кого-либо.
Грейс же так не считала. Она двинула Стиву ногой по яйцам. Он упал на колени и получил удар по лицу. Когда экзекуция закончилась, он, отдышавшись, пробормотал:
– Черт возьми, леди.
– Я не ощутила от этого ожидаемого удовольствия, – сказала Грейс, – но получила хоть какое-то облегчение.
И тут взорвался фургон.
Жаркое, липкое утро, на магнитоле кабриолета играет Слипи ЛаБиф, поющий о том, что он танцует буги-вуги[24], а мы летим с откинутым верхом. Скорость около девяноста, я – на переднем сиденье, Стив – за рулем, жуки на лобовом стекле, Грейс, Боб и Глашатай – сзади. Глашатай, пристегнутый ремнем безопасности, наклонился влево, голова частично высунута в окно, волосы торчат, как проволока, веки откинуты назад ветром, глаза стеклянные, как дешевые бусины, из кармана торчит член, кончик которого сморщился и потемнел.
– О нет, – говорит Грейс, – с костром все в порядке. Он не слишком большой. Нет. В самый раз. И я нахожусь перед ним. Так что никаких проблем. Он не слишком близко к грузовику. Старина Боб его контролирует. Держит его за яйца. Старина Боб…
