С треском входя в подъезд изученной до последней водосточной трубы пятиэтажки, Марат не знал точно, какой из заготовленных предлогов посещения выберет, если на пороге перед ним вырастет мишень. Мешала не скудость, а изобилие легенд, изобретенных за годы предвосхищения визита и подготовки к нему. Теперь они звенели в голове, как рой насекомых в лесу, не позволяя вниманию сосредоточиться на чём-то одном. Старый сиделец Петрик тоже отменно разрабатывал легенды, выстраивал и даже вычерчивал хитроумные, многоходовые комбинации побегов. В совокупности они могли бы составить идеального коллективного мстителя, подпольную ячейку. Но у них были разные истцы. И когда они пытались вычислить очередность возмездия, и на того, и на другого нападала жадность. Каждому казалось, что именно его жертва заслуживает неотложного наказания. И если один врал, что его истец неизлечимо болен и надо торопиться, другой возражал, что болезнь — уже наказание, а вот его истица живет как царица, самый момент, чтобы предъявить счет и ткнуть ее носом в то, на чём основано ее благополучие. Тут первый взвивался и начинал доказывать, что естественная смерть не осознаётся умирающим как неотвратимая расплата и заслуженное наказание за иск. «Так напиши ему сопроводительное письмо на тот свет!» — хохотал его оппонент, и все эти юридические глубокомысленные споры кончались низкой недостойной грызней и жестокими потасовками. В конце концов постановили, что «возмездие должно быть неотвратимо» и «наказание каждого конкретного истца — личная забота его ответчика». На осужденных по нескольким искам одного истца — были и такие — в Учреждении смотрели как на пару, а то и тройку счастливчиков: они могли объединить усилия, но даже у них сроки, методы и суровость наказания вызывали бесконечные споры. «Человек человеку истец, так было, есть и будет», — говорил Петрик. Марат не разделял скепсиса старого сидельца и смотрел в будущее с осторожным оптимизмом: при коммунизме, может, не будет истцов и истиц, но до коммунизма еще дожить надо.
Он потянулся к звонку, но с гримасой презрения к себе растопырил пальцы и всей пятерней мягким толчком распахнул дверь. Войдя в узенькую прихожую, он тотчас привалился к двери изнутри, словно торопился захлопнуть мышеловку, будто опасаясь, что кто-то проберется за его спиной и незаметно выскользнет наружу.
Так он простоял минуту, прислушиваясь и приглядываясь. Уборка была только что окончена. Свежевымытый пол еще блестел влажными полосами. Долго же она провозилась: впрочем, в квартире не убирались, наверное, годами. На кухне — Марат видел добрую ее половину сквозь короткий прямой коридор — ветерок поднимал чистую занавеску над скромно, но тщательно сервированным столиком. Были разложены даже салфетки. Пожалуй, он мог провести так часы, вжимаясь в дверь, прислушиваясь к дыханию находящегося в доме человека и нисколько не желая торопить события. Наконец Марат переупрямил того невидимого, кто явно находился в доме и не мог не слышать звуков его вторжения. Из комнаты донесся легкий скрип панцирной сетки, потом шаги. Но это был не истец, а опять-таки его докучная гостья и уборщица. Правда, она преобразилась: это было уже не нечто среднее между корабельным юнгой и школьной техничкой — женщина нарядилась, напомадилась, высоко уложила волосы, сбрызнув их лаком. Она тоже, судя по тому, как сверкнули ее глаза, ожидала увидеть не Марата.
— Вламываешься без стука, как хозяин! — проворчала она. — Ты пьян, что ли?
Марат смотрел на нее не мигая, пока с запозданием не сообразил, что она до сих пор тут одна. Переделала всю домашнюю работу и застыла в ожидании мужчины вместе с разложенными на столе приборами. Что ж: второй раз за день они взаимно разочаровывают друг друга. Впрочем, у него было правило: не обедать там, где однажды отужинал… ну, или позавтракал. Конечно, это касалось побегов, жизнь в Учреждении неизбежно и неизбывно требовала размеренности. Да его, кажется, на этот раз и не собирались звать к столу.
— Я трезв, — сказал Марат, подступая к женщине по сырому линолеуму и на всякий пожарный случай метнув быстрый взгляд в комнату.
— Так ты забыл, что я тебе говорила? — спросила женщина, выделяя слово «тебе» и по своей привычке угрожающе скрещивая на груди руки.
— У меня, к сожалению, нет шишки домоседства — и вот я здесь. Но с памятью у меня всё в порядке. Я помню, вы сказали, что и духу моего тут быть не должно. И я бы всё-таки послушался, не противоречь это пожелание другому вашему же заявлению.
— Это какому же заявлению? — нахмурилась женщина.
— Вы сказали, что знаете Фирсова Захара Трофимовича, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, русского, уроженца города Юрга, одно время работавшего старпомом на пассажирском лайнере, лучше всех.
— Как официально ты его представил! Я бы, пожалуй, подумала: важная птица, если б не знала, что он скотина безрогая, фук и мыльный пузырь!
