— Я всего лишь хотел удостовериться, что мы ведем речь об одном человеке, а не о полных тезках, — ведь ни про его фамилию, ни про имя, ни даже про отчество не скажешь, что они редкие. А я собирался оспорить ваше утверждение касательно того, кто лучше знает этого товарища.
Женщина хмыкнула:
— Ну да, ты же у нас знатный фирсовед!
— Возможно. Вот вы ждете-ждете, а он всё не идет. Значит, он всё-таки вынудил вас тосковать. Несмотря на то, что вы на днях попытались заставить его ревновать, пойдя в кино с другим…
— Сначала он меня не пригласил. А уж потом я пошла с другим. Я не для того на курорт приехала, чтобы по вечерам тут скучать в одиночестве, — в голосе ее зазвенели слёзы. — И он-то тоже ждал кого-то, пустое кресло не для меня держал!
Марат пристально смотрел на женщину: похоже ли это на правду? Или она, как соучастница отравления, ловко водит его за нос — даже слезу готова пустить и поревновать для виду. И если Краб доверился ей в таком деле, то их, по-видимому, связывают давние, очень давние отношения. Но дорожит ли истец ею? Что-то непохоже… И дорожит ли она истцом, или только притворяется, или что-то выгадывает? Какие тут ставки? По меньшей мере ей может светить жилплощадь на побережье, по большей мере… немалый срок, а то и вышка! Если подозрения Марата обоснованны. Тут нужна была очная ставка, но истец постоянно где-то пропадал — не пора ли отправляться в порт, искать плавучую камеру хранения, в которой Марат предусмотрительно оставил свои войлочные сибирские ботинки «прощай молодость!», ведь теперь при розыске он может назвать имя капитана или матроса, раз уж название катера кто-то хитроумно закрасил. Но не факт, что и там он обнаружит Фирсова. Вот, например, эта ловкачка устроила отличную мышеловку, даже салфетки не забыла положить возле сыра, но Краб что-то не спешит совать сюда свою голову в белой фуражке. Известно ведь, какой у истцов нюх на ловушки! Что ж — значит, всё правильно: Марат в нужном месте, только не следует торопить и подгонять события — всё своим чередом, всё в свое время. Тихими стопами, тихими стопами, как он прочел в одной книжке, которую подсунула ему воспитательница-звездочет.
— Мы два чужих человека в чужой квартире. Я, по вашим предположениям, шулер. Вы, насколько я понимаю, аферистка. Велика ли между нами разница? Мы же почти сообщники. Так, может, нам лучше договориться? — прошептав это, Марат притянул ее к себе за ворот — даже платье затрещало — и не мигая уставился в глаза. Она явно не ожидала от него такой силы и такой злобы. И, конечно, мигом сообразила, что подумает истец (а он мог неожиданно заявиться), — если обнаружит ее в разорванной одежде наедине с посторонним.
— О чём же нам договариваться? — спросила она, бросая на него испытующие взгляды. Они оставались в той же напряженной неудобной позе: она хищно склонилась над ним, а он, вывернув голову, исподлобья ее рассматривал.
— Я не буду вас разубеждать в том, что я один из многочисленных его дружков. Но ведь и вы одна из многочисленных подружек.
По лбу женщины побежали волны поперечных морщин, она поджала губы и сузила потемневшие до сизости глаза.
— Поскольку меня он интересует как игрок, — продолжал небрежно Марат, — а вас, очевидно, как мужчина и хозяин квартиры, мы могли бы обменяться сведениями о нем, которых каждому из нас, наверное, недостает, раз мы оба тут сидим в ожидании его прихода и не понимаем, где и почему он задерживается. Значит, мы плохо знаем своего противника, и нам логично было бы не скучать вдвоем в его жилище, а заняться изучением и сличением сведений о хозяине.
— С чего ты взял, что он мой враг?
— Может, не враг, а жертва. Во всяком случае, что-то вам от него нужно. Но если вы одно, а я иное, мы могли бы разграничить сферы наших интересов и избежать ненужного противостояния.
— Это он-то моя жертва?! — перебила женщина, раздувая ноздри, и вдруг, отступившись от Марата, захохотала. — Ну что ж, раз ты предложил перемыть ему кости, то и начинай первым. Задавай свои вопросы!
Давая понять, что разговор предстоит долгий, Марат прошел в комнату, миновал железную кровать с панцирной сеткой — его так и тянуло на ней поваляться, но он только скользнул ладонью по гладкой блестящей спинке и уселся на стул, для удобства вытянув перед собой, как протез, затекшую ногу.
— Он давно играет? — небрежно задал Марат простой вопрос.
Женщина сходила на кухню и принесла стакан давешнего компота: утром он его вылил в раковину и потому посчитал своим долгом на этот раз опустошить стакан: компот из чернослива — аромат давно утраченной наивности детства, которую Марат давно в себе изжил.
— Раньше, чем научился ходить, — усевшись на кровать поверх рифленого белого покрывала, отвечала женщина и скрестила загорелые ноги в тапочках без задников. — В школе он играл на мои поцелуи, только я ему проигрывала. Невезуч. И надо сказать, что эта лотерея не более оскорбительна, чем игра в бутылочку, когда фортуна соединяет линией поцелуя двух глупых подростков.
— Даже когда фортуна помещается в бутылке из-под гавайского рома? — пошел ва-банк Марат.
