— Даже когда она скрывается в бутылке из-под шотландского виски, — парировала женщина. Она встала со своего места и принялась мерить комнату шагами по отскобленному полу: от окна с плюшевой раздернутой портьерой до лакированного платяного шкафа. — «Полнота и острота жизни открываются в процессе игры. До перебоев в сердце и колотья в висках. А вне игры пища — силос, вино — дурман, женщины — мясо. Жизнь теряет вкус», — так он говорил. Шулерство — профессия. А игра — вдохновение. Никогда не жульничал, даже если от этого зависела чья-то жизнь. Он и меня заразил. Это я — жертва, а не он. Многим я пожертвовала ради него, очень многим. У него золотые руки, а он стал перекати-полем и перекати-морем. Списали с морского флота, потому что закатился в игорный притон. Ну а я завербовалась на плавбазу. Захотела узнать, на самом ли деле селедки в море соленые. Икру отметала — и уплыла. Вот я какая! И вот она, вся моя жизнь — внутри трюма на дальневосточном сейнере — закатана в консервные банки с надписью «Сайра» или «Сельдь иваси». И кто те консервы купил, тот мою жизнь и съел. Много денег заработала на северах, привезла и отдала ему. Мы собирались дом купить, чтобы грех исправить… не важно. Для того и работала, копила деньги, а уж он как обрадовался — на руках носил, в пустую ванну голую положил и деньгами засыпал! «Азарт никогда не выступает в голом виде, а всегда рядится в благие намерения», — тоже его слова. Он мои денежки на кон поставил, хотел удвоить, чтобы не только дом у моря купить, а еще и моторку с гаражом — давняя его мечта, — и бредень: опять рыбку ловить, только уж не одному, а со мной. Хотел удвоить — а всё проиграл. Так что, видишь, квартирка эта, на которую, ты считаешь, я глаз положила, не совсем мне чужая, хотя и не мне дадена и я тут всего лишь случайная летняя гостья. Одна из многих — как ты верно, о-очень верно подметил.
Марат выдернул из кармана свой фирменный складень из перламутра и нержавейки с гравировкой, нанесенной предположительно истцом, выщелкнул лезвие, взял ее руку с тонким запястьем, с застарелыми поперечными шрамами (она вены себе резала?), поднял до уровня груди, развернул горстью вверх и положил раскрытый нож на довольно широкую ладонь с короткими пальцами. Лезвие не покрывало ладонь — значит, до сердца не достанет.
— Что это? — тихо сказала женщина, пытаясь прочесть гравировку, но Марат выхватил нож, защелкнул и вернул в карман, прежде чем она успела разобрать витиеватую надпись. Этот предмет был ей незнаком — ну и ладно. Значит, она не заодно с истцом. За долгий срок отсидки Марат поменял много планов мщения, начиная с романтики ранней стадии, когда в голову лезли и яд, и пули, и гранаты, в то время как реально он мог пробить истцу голову разве что камнем при исключительно удачном стечении обстоятельств. Конечно, кроме истцов и Учреждения была еще великая Родина, но она молчала. Во всяком случае, с ее молчаливого согласия Система отказывала им даже в праве на допросы и доследование, она не обязывала истцов отвечать на вопросы, как зародился иск, как он зрел и, наконец, как вылился в готовую форму. И ответчикам ничего не оставалось, как узнавать это самим, по своим каналам и своими методами, которые посторонним могли показаться изуверскими. И если кто-то подает иски, а потом отказывается отвечать за них, то ложны все эти церемонии: «здравствуйте», «доброй ночи» «я вас люблю и уважаю… беру за хвост и провожаю». Собачья комедия!
Он так и не смог разобраться, кто к кому сильнее привязан: Краб к ней или она к Крабу, а без оценки их обоюдной или обоюдоострой любви-ненависти, привыкания-отчуждения нельзя было выстроить эффективный план мести: ведь глупо карать жертву, отнимая у нее то, что ей безразлично. Сидельцу Петрику в этом отношении было проще: его травести, как он выяснил, безответно любила огромного мужчину, игравшего негодяев, настоящего оперного злодея. Правда, он не мог быть истцом, так как был почти вдвое моложе истицы.
— Ну, и запил он, — говорила между тем женщина, прислонившись к скрипнувшей дверце пустого шкафа, будто собиралась залезть внутрь и там отсидеться. Руки ее были опущены, кудряшки развились и висели каштановыми водорослями, морковная помада смазалась на одну сторону, как будто она криво ухмылялась на свой же рассказ. — Сильно запил, а я на экскурсию со злости отправилась и пригласила знакомого гида на встречную экскурсию. «Чёрное море — лоханка, — говорю. — Поехали, настоящее море покажу». Он сразу на меня глаз положил, с первой экскурсии, а я пари с Крабом заключила, разозлившись: спорим, говорю, оставлю девок без отца! И оставила. Увезла гида с собой вместо Фирса, на его же билет. Во как! До сих пор у меня в жизни было два шатуна — ты третий. Ой, кто-то шкребется, — насторожилась женщина. — Кошка?
