Окошко кассы находилось слева, в самом конце длинного и узкого, похожего на гроб, помещения. Правда, потолки в кассе оказались высоченные, точно в кинохраме. Каморка была тесно заставлена: по левую руку железный сейф, где, наверно, хранилась выручка кинотеатра за весь день, справа в углу — стоячая вешалка, на рогах которой висели темно-синий рабочий халат технички и авоська с буханкой хлеба и макаронами, дальше — кресло, в котором сидела контролер Раиса в темной шелковой блузке, элегантной черной юбке и траурной газовой косынке, покрывавшей высокую белокурую прическу; она так глубоко провалилась в кресло, что массивные колени оказались выше затемненной головы. Жека присела на край журнального столика, стоящего впритык к креслу. Баба Шура занимала место кассира за поперечным столом. Все стены, кроме зеркала, отражавшего задернутое сейчас окошко, были, точно обоями, заклеены плакатами с кинокадрами недавно вышедших на экраны страны фильмов.
Жека, едва кивнув гостю — в руках она вертела солнцезащитные очки, — продолжала начатый до его прихода разговор:
— Я не хочу ни отдыха, ни праздника, ни лазаретно-курортных приключений, не хочу быть ни больничной сиделкой, ни ресторанной свиристелкой, а хочу простого бабского счастья. Молодость уходит, мне уже стукнуло восемнадцать!
Александра Тихоновна, пощелкивая железной линейкой, по-прежнему выговаривала внучке:
— Твой папа-экскурсовод в одночасье упорхнул от семьи следом за экскурсанткой, так и ты теперь вздумала очертя голову через всю страну на БАМ с дружком прокатиться! Ничего, кроме срамоты и глухоты, твой отец на Севере не нажил. А вот что наживешь ты?! И что принесешь в подоле снова на Шурину шею!
Но на этой высокой ноте Жека оборвала бабку так резко, будто внутри нее лопнула струна:
— Не сравнивай меня с глухарем! Если я уеду, то не по его примеру, и никогда, в отличие от него, не вернусь. Зачем? Летом париться в сарае, зимой мокнуть в подвале? Я от вас отрезанный ломоть! А ты следи, чтобы Глухой на Тоньку влияние не оказывал! Это она с ним постоянно якшается. Но для тебя все одним миром мазаны и все виноваты, кроме мертвых. А живых ты без разбора поедом ешь. Чем тебе Стерх не угодил?
Шура проворчала:
— Тунеядец! Пристроился возле тетки и рисует всякую отсебятину-бредятину! Разве это работа для мужика — тьфу! И смотри, девка, не сезонный ли роман он с тобой закрутил? Слышала я, как он выкобенивался: «Надо расставлять людей компо-зи-ци-он-но, как фигуры на картине». Смотри, расставит он тебя… где-нибудь на дальнем плане, а то и положит, как Венеру на ложе.
— Хватит! — взвилась Жека. — Сергей не тунеядец, он после армии в себя приходит. И работает. В понедельник ты мыла кости Адику, шипела, что по нему опять тюрьма плачет, а в среду, убитый, он уже был в твоих глазах загубленный талант и жертва безответственных родителей. Однако если в субботу Раису Яновну инфаркт хватит, то в воскресенье она сделается идеальной матерью.
— Типун тебе на язык, Евгения, — устало пробормотала Раиса, а лицо бабы Шуры вдруг облилось слезами, и сквозь рыдания она заговорила:
— Все вы тут идеальные! Только Шурка таковская была! Все, все уезжайте! Я одна тут с сердечницей останусь! Конечно, кому это надо, кроме меня — ухаживать за больными, — я ведь тут самая молоденькая, самая здоровая, и ноги-то казенные у меня: бегай, Шурка, как савраска, грузите на телегу, грузите побольше, всё вынесу!
— Бабушка, перестань! Твои представления давно всем наскучили!
Александра Тихоновна соскочила с внучкиного рабочего места, однако развернуться ей в гробовом помещении было негде: теснота — и она вынуждена была рухнуть обратно:
— Представления?! Это у вас представления, а у меня правда-истина! Хоть бы чужого человека постеснялась! Представления! На курорте больше блатных, чем больных. У всех отдыхающих, мужиков и баб, в одном месте свербит и об одном голова болит. Смотри, доиграешься: станешь как эта халда из Салехарда! А чему этот шаромыга тут научится?! Как изменять да как убивать, вот чему! — И она ткнула пальцем в Марата, который, освоившись в запретном для обычных зрителей помещении, прислонился к двери с прикнопленным плакатом нового двухсерийного фильма «Они сражались за Родину», перенеся тяжесть тела с больной ноги на здоровую.
— Совсем уже, — проворчала Жека, скривившись.
— Хоть бы зрителей постеснялась, — разошлась не на шутку баба Шура, — небось уж притащились за билетами. — Она задрала шторку, как подол, но, видимо, не обнаружила никого и, опустив занавеску, подумала и вдруг закричала: — А кто вот, интересно знать, сообщил Антонине, что жизни ей отмеряно шестнадцать лет? — Антонина Тихоновна всё же выкарабкалась из-за стола, перегородившего помещение, который не давал ей простору для жестикуляции, сбросив мимоходом трубку телефонного аппарата, возмущенно загудевшую, и, с третьей попытки вернув трубку на рычаг, подскочила к Раисе. — Я тебе врачебную тайну доверила, а ты!..
