Выйдя из кассы, Марат повернул не направо — в фойе и вон из кинотеатра, — а знакомой дорогой налево по коридору, свернул еще раз налево, миновал ряд дверей, которые располагались только по левую сторону, будто здание проектировал левша или левый фракционер, машинально читая таблички: «Архив», «Старший кассир», «Директор кинотеатра», «Бухгалтерия», «Главный бухгалтер», — и вышел на площадку с бойницей из литого стекла под потолком, оказавшись на распутье: одна лестница с бетонными ступенями ведет вниз, во тьму подвального помещения, в каморку художника, другая, с железными, решетчатыми, сквозными ступеньками, — зигзагом наверх, под самую крышу. Он решил на этот раз пойти по железной лестнице: с высоты, из будки киномеханика, открывался широкий обзор, может, киномеханик на сеансе убийства увидел что-то, чего не заметили зрители в зале.
Однако Марату пришлось задержаться на площадке, укрывшись за глухой стеной-перемычкой — чьи-то решительные шаги затопали по коридору, кто-то постучал в дверь одного из кабинетов, в ответ раздалось: «Входите. И не закрывайте дверь — очень жарко»; затем прокуренный мужской бас будто из бочки прогудел: «Когда экран будем менять, Татьяна Ивановна? Мы свое дело сделали: леса стоят, всё готово. А у вас сеанс за сеансом. Ни выходных, ни проходных. А ночью никто трудиться не станет. На то есть инструкции по технике безопасности. И так рембригада всё утро колотилась». — «Ладно, ладно, Петрович. Завтра с утреца отменю детский сеанс — и натянем широкоформатный экран на раму. А на сегодня — свободны. Кино-то успели посмотреть?» — «Спасибо, нагляделись до конца жизни, ажно в глазах зарябило! И не беспокойтесь: зашнуруем завтра в лучшем виде, ни одной морщинки не будет. Вот ведь: будто не рабочие, а гувернеры какие! Как вроде новый корсет на мамзели затягиваем: шнуруем киноэкран — и смех и грех!»
Шаги затопали, удаляясь. Только Марат собрался рвануть к лестнице, как зашаркали новые, в оставшуюся распахнутой дверь стукнули два раза, и еще одна посетительница (это была Раиса) стала просить у Татьяны Ивановны — видимо, директора кинотеатра — материальную помощь на похороны, а та скорбно отвечала, что, конечно, она ее получит, пусть только напишет соответствующее заявление, и еще в профком надо бы обратиться, к старшему кассиру — какая-никакая, а всё копейка. Контролер через промежуток времени так и сделала: зашуршали шаги, потом раздался стук в дальнюю дверь, которая дважды — открываясь и закрываясь, — проскрипела. Марат подождал еще — и дождался: чьи-то легкие, веселые, скачущие шажочки, будто дятел простучал лесную песню по дереву, сменили траурное шарканье — и вот из коридора вылетела, вскрикивая и отшатываясь, Эля.
— Ой! Как ты меня напугал, Марат Навуходоносорович! Куда ни кинься — ты там! Просто вездесущий человек! Что ты тут делаешь?
— Тебя жду! Мы же собирались пойти в кино, ты что — забыла? — И Марат помахал перед носом девчонки купленными билетами. — Или ты с Лорой идешь?
— Нет, с тобой. Мамка занята. Но еще ведь не пора? Мне нужно ее найти — сказали, что она в будке киномеханика. Пошли вместе, а то мне одной скучно.
Марат кивнул — больше себе, чем ей: на ловца и зверь бежит.
Поднявшись под крышу и приоткрыв железную дверь с вывешенной поверх надписи «Посторонним вход воспрещен» табличкой «Тихо! Идет фильм», Марат с Элей крадучись вошли в будку киномеханика и мгновенно оглохли: стоял такой грохот, будто они попали в заводской цех, а не в киноаппаратную. Кроме стрекота аппаратов — их в будке оказалось три штуки, и каждый нацелился циклопьим глазом на квадратное окошечко, перед каждой амбразурой стояло по табурету, на один из которых Эля тотчас вскарабкалась, — стоял также шум, рокот и ропот кинофильма, который демонстрировался. Звучала песня: «Идем с утра, ни пуха ни пера, тури-тура, тури-тура, туристы». Марат вспомнил, что это одна из заключительных сцен кинокартины. Во время побегов он встречал таких берендеев из школьных турсекций. Он не понимал их отчаянной смелости. Эти зеленые юнцы решались во имя искусственных трудностей, которые, дескать, их закаляли, и пресловутой романтики дальних странствий — по мнению Марата, она яйца выеденного не стоила, лично он, во всяком случае, выскоблил ее до скорлупы — на время оставить дом, имущество, не заручившись никакими гарантиями, что не вернутся на пустое место. Видимо, даже коварство истцов останавливалось перед такой наивностью.
Бобина кинопроектора с восемью сквозными кругами по краям и пятью дверными глазками посредине, с намотанной и скользящей по механизмам пленкой — чей-то отмерянный запас жизни — кружилась плавно, без рывков; круглые цинковые бадьи для фильмов, на каждом из которых было наклеено название картины, выстроились вдоль стены, в жестяном шкафу дожидался своей очереди следующий фильм. Но людей в киноаппаратной не было.
