— Что ты мечешься туда-сюда? Не стоишь на месте, — говорил Стерх, подходя к Марату и здороваясь; он был оживлен. — Я решил задачу с лицом девушки на картине. Сказать — не поверишь! Пойдем ко мне — я тебе покажу.
— Ты меня не дорисовал в прошлый раз, — сказал Марат, не разделяя его веселости, — и теперь ищешь предлог, чтобы вновь усадить в позу спасенного утопающего.
— Ты угадал, — не смутившись, сказал художник. — И выражение лица у тебя сейчас подходящее.
— Только момент неподходящий, — возразил Марат, скорчив гримасу. — Тебе нужны натурщики, которые могли бы совмещать полезное для себя с приятным для тебя.
— Это было бы идеально, но в реальности невозможно.
— Отчего же? Я знаю способ. Ставишь в мастерской букет из веток олеандра с сидящими на них гусеницами олеандрового бражника. Пока они объедают листья, рисуешь гусениц. Потом куколок. А когда из них выведутся бабочки — бабочек. Все метаморфозы на одном холсте. Потом даришь эту картину женщине, — Марат кивнул на свежую афишу, — и все довольны.
— Да ты профессор! — воскликнул Стерх. — А по виду не скажешь. Я так и знал, что внутри у тебя не то, что снаружи.
— Ничего ты не угадал! — перебил его Марат. — Про олеандрового бражника я услышал на улице. От Глухого, отца Жеки и Тони Лунеговых, — ты, наверное, его знаешь. Ты ведь ухлестываешь за обеими сестрицами!
— Ерунда какая: «ухлестываешь»! А знаешь, как я стал художником: в армии разгружал цемент из вагона, мешок упал, лопнул, и мельчайший сухой порошок припорошил глазные яблоки. Когда продрал глаза, увидел мир в другом свете. Говорю тебе, я нашел решение для картины: рисую обнаженную Жеку с головой Тони. У Тони очень выразительное лицо; если бы не эта жуткая синюшность, она была бы писаной красавицей. Представляешь, она сама меня попросила нарисовать ее портрет. А когда принялся делать набросок — нашел решение: Жека не хочет, чтобы ее видели нагой, тогда следует приставить к ее телу голову сестрицы — и вся недолга! Тем более что Тоня совсем не против… Ну а что касается Глухого, мне его показывали издали. Но интересоваться им запретили.
— Кто это тебе запретил? — недоверчиво хмыкнул Марат. — Ты разве несовершеннолетний, чтобы кто-то за тебя решал, кем тебе интересоваться?
— Запретили мне, разумеется, условно и в шутку. И, так же шутя, я подчинился, — и, беря Марата за рукав, художник просительно сказал: — Этот разговор мы могли бы спокойно продолжить в мастерской, вместо того чтобы торчать посреди улицы в самое пекло.
— Могли бы, — согласился Марат, не поддаваясь и не трогаясь с места, — хотя мастерская — слишком звучное название для твоей подземной каморки. Но раз ты позволяешь собой командовать, то как можешь надеяться, что кто-то будет тебе повиноваться!
И, оставив изумленного художника под его афишей с Тоней-Джульеттой, Марат завернул за угол кинотеатра: он совсем запутался и был, пожалуй, в отчаянии — последнее посещение квартиры Краба высосало из него всю волю, да еще это расследование, в которое он, не зная броду, сунулся. К тому же в животе заурчало так, что какая-то прохожая на него покосилась; он припомнил, что неподалеку от кинотеатра возле магазина «Военторг» видел мелькнувшую среди листвы деревьев вывеску «Продукты» — и, узнав у той же прохожей дорогу, обойдя кинотеатр с тыла, спустился по ступенькам к магазину.
Румяная от августовской духоты продавщица в белом колпаке и белом же не очень свежем халате небрежно швырнула на весы двести граммов толсто нарезанной докторской колбасы. Скосив глаза, он заметил в очереди бабу Шуру, при виде которой хмурое до тех пор лицо торговой работницы разгладилось. Она поманила старушку пальцем и, когда та подошла, проворковала:
— Заходи в подсобку, баб Шур, я там баночку икры тебе оставила — накормишь свою сердечницу, глядишь, оживет.
Александра Тихоновна расплылась в широчайшей улыбке:
— Ой, спасибо тебе, Надежда! На тебя вся наша надежда! Балуешь ты нас, ох балуешь! Что бы мы без тебя делали?
— Ладно, ладно, после поговорим, видишь — выстроились, уши навострили, заходи ближе к закрытию. И ты бы моему сынку уколы поделала, а? Морскую инфекцию подхватил, прописали антибиотики!
— Зайду, зайду обязательно. Часиков в семь. Кипяти шприц.
Покосившись на Марата, который вынужден был выслушивать совсем не интересный ему разговор, Шура мимоходом промолвила:
— Эй, пупырь, тебя Евгения спрашивала — чего-то ей от тебя нужно. Мне не говорит. Всё какие-то секреты у вас.
Марат кивнул, проигнорировав «пупыря»: чем бы баба Шура ни тешилась… Вот потому-то Марат остерегался делить людей по возрасту. Даже среди пожилых совершеннолетних встречалась масса инфантилов, казалось, навеки оставшихся в школьных классах, но не второгодниками, а… двадцатигодниками, например.
