Поручив заботу о девочке Евгении, Марат решил всё же отправиться в квартиру Краба — уж в этом деле истец никаким боком не должен быть замешан; зачем он, Марат, приехал на курорт? Не расследовать же преступления, которых на один квадратный метр площади кинотеатра явно больше, чем нужно! Притом ему вовсе не хотелось попадаться на глаза органам: ножевое ранение в сочетании с лежащим в его кармане ножом могло привлечь к нему нежелательное внимание, а чтобы по горячим следам раскрыть преступление, брать будут тех, кто под рукой. Но не успел он выйти в разверстые двери на волю — вон какой живописно-кровавый закат внизу, над хорошо натянутым синим экраном моря, морщины волн будут видны, если только подойти вплотную, — как услышал причитания бабы Шуры за спиной: «Ой, горе-то какое! Скончалась квартиранточка моя-a! Ребенок теперь на моих руках… Мало мне своих забо-от!» Он решил вернуться в просмотровый зал: несовершеннолетние сбежали от вида распростертого несчастья, но толпа рослых зрителей не расходилась, по-собачьи сгустившись над жертвой. Марат заметил, что какой-то добродей поднял парик, под который, видимо, подтекла кровь — кромка волос приобрела рыжий оттенок, — и повесил на подлокотник крайнего в первом ряду сиденья. Сквозь балюстраду столпившихся зрителей он рассмотрел: баба Шура стоит на коленях подле лежащей в луже крови Лоры. Рану попытались обработать, вложив в нее комья бинтов, — наверное, всё та же баба Шура, учитывая ее профессию медсестры, — но все усилия оказались напрасны. Морской шпион ранил ножом подростка в фильме, но, в отличие от легкой раны киногероя («даже ребро не задето», — успокаивающе звучало из динамиков), рана Ларисы Махониной оказалась смертельной.
Александра Тихоновна продолжала причитать над телом: «Доездилася на куро-орты! Долеталася на дальнюю сторонушку! Бело тело-то порушили! Кровь-руду повыпустили. Крылышки пообломали! Ох, Ларисушка, голова твоя бедовая, и на кого ж ты оставила мужа — ответработника, малую детушку Эльвиру Александровну».
Луч проектора продолжал цедиться из будки киномеханика — на экране мелькали заключительные титры, — но ни один канатоходец не шел по нему, разве что внутри луча плясал лезгинку малярийный комар. Марат поглядел вверх, на стену с тремя амбразурами, и ему показалось, что в среднем проеме мелькнуло лицо.
Когда он вышел в фойе, в глаза ему бросилась массивная ручка двери в виде немого бронзового льва, с поворотным кольцом, вставленным между клыков: из открытой пасти капала… кровь. Он решил, что сходит с ума, — и сунул в пасть указательный палец: ноготь окрасился красным. Понюхал, лизнул — точно кровь.
Чердак оказался заперт на висячий замок — конечно, поднятая кверху крышка гроба подсказала, что чердак использовали как каюту, — и ему пришлось в качестве очередного ночлега опробовать плоскую крышу крайнего в ряду сарая; из иллюминатора чердака, выходящего во двор, он, очнувшись от своего суточного сна, высмотрел, что кто-то раскинул на крыше постель, и теперь, вскарабкавшись по стволу клена и пробравшись по длинному суку и на нём же повиснув на руках, удачно спрыгнул в «номер гостиницы». Скатанный тюфяк со сбившейся на сторону ватой и небольшая, набитая душистой травой подушка, а также несвежие простыни по-прежнему лежали на толевой крыше поверх мешковины. Укрываться оказалось нечем, но и спать на этот раз почти не пришлось: ночь выдалась беспокойная.
