Тоня сидела на лучшем месте: в кресле с закругленной спинкой, с жестяным инвентарным номером на боку, — похоже, списанном из санатория, — пристроив книжку подле тарелки с гречкой, щедро политой мясным соусом. Она опять была набелена, — правда, меньше, чем днем, — и болезненно часто мигала подведенными под Клеопатру глазами. Сличив глаза сестер, Марат увидел, что они фактически идентичны: и форма, — кончики чуть приподняты к вискам, — и радужка. У него возникло подозрение, что и Тоня — тоже рыжая, веснушчатая до самых подмышек, но неизменно длинные рукава скрывают руки, а волосы… разумеется, она басмой красит, как некоторые надзирательницы в Учреждении, по донесениям старших узниц. Увидев, что Марат пристально ее разглядывает, Тоня, отложив книгу, принялась отвечать на его мысли, так что он вздрогнул:
— Задавшись вопросом, бывают ли у одной матери от одного отца разноглазые дети, я долго изучала вообще глаза и свои в частности и пришла к выводу, что есть только два типа райков, то есть радужек: прозрачные и темные — иначе говоря, серые и карие. А все прочие оттенки — синие, зеленые, желтые — зависят от освещенности, мнительного настроения и зрения наблюдающего за своим или чужим цветом глаз. У нас с Жекой глаза одного цвета, просто она открытая, а я скрытная.
— Сколько можно повторять: не читай за едой! И глаза испортишь, и желудок! — по-своему втемяшилась в разговор Александра Тихоновна. Тоня пререкаться не стала, но незаметно усмехнулась.
— А белила со временем могут испортить кожу, — «вредным» голосом сказала Жека, ткнув пальцем в щеку сестры и едва не попав в глаз.
Тоня отстранилась:
— Со временем кожа вообще слезет с черепа. А что дядя Коля говорит? Про пропавшую Раису?
— А что Коля дЗотов может сказать? — пригорюнилась баба Шура. — Завтра сына хоронить, а жену корова языком слизала.
— Как-то это всё-таки странно! — не поднимая глаз от книги, отозвалась Тоня. — Может, в милицию надо сообщить?
— Да ладно: найдется. А то… совсем уж будет: не кинотеатр, а какой-то замок Ашеров, который вот-вот, под гром и сверкание молний, развалится, — кивнула Жека на книжку, которую читала Тоня, и, встав за ее плечом, замогильным голосом продекламировала: — «…я увидел, как рушатся высокие древние стены, и в голове у меня помутилось». Но вот кто нашу Лору зарезал? И зачем? Кому она мешала?
— Нет зрелища унылее на свете, чем отцветающая потаскуха, — подняла глаза от книги Тоня, а баба Шура воскликнула:
— Кто, кто?.. Кто Адика отравил, тот и Лору на тот свет отправил. Рана-то сквозная была — это ж какое лезвие должно быть у ножа! И какая силища у убийцы! Думаю, что Юсуф это, больше некому! Говорят, и с Адиком у него какие-то нерешенные денежные вопросы имелись, и бабу не поделили: всё одно к одному! А после приревновал к какому-нибудь шаромыге, — Александра Тихоновна покосилась на молчащего Марата, — она куры-то каждым штанам строила, вот и пришил ее джигит! У них это быстро — и у шапсугов, и у зэков! Не усну этой ночью — до того боюся, до того боюся!
— Ты-то зачем киномеханику? — усмехнулась Тоня. — И потом, ты и на той неделе не могла уснуть, помнишь? Говорила: «Я не могу спать спокойно, пока в Персидском заливе неспокойно».
— Да уж, вам бы только повод найти уесть бабушку. — Александра Тихоновна долго хмурилась и нашла теперь зримую причину для недовольства: — И зачем, спрашивается, волосы обкорнала? Такая была коса, так все завидовали!
Тоня сказала назидательно:
— Какой длины жизнь — таковы и волосы: народная примета! — и тряхнула стриженой головой.
Жека стала спрашивать у сестры, отчего та не сшила ей платье из вельвета в мелкий рубчик, за которым она выстояла длинную очередь в «Универмаге»:
— Сколько раз просила! Всем шьешь — только не мне!
Тоня парировала:
— А отчего мне запретили к морю спускаться? Даже с вагоновожатым фуникулера договорились, чтоб не брал меня, а то, мол, отвечать придется. Кому я должна за это спасибо сказать?! Кто бабе Шуре доложил? Последней радости лишили! Ведь тело мое чувствует себя хорошо только в море, а душа — в кино, — жалобно обратилась она к Марату. — Есть два божества среднего рода, злое и доброе: Время и Море. Теперь, по милости сестры, осталось только злое. А скоро и Времени не останется!
— Дак ты же чуть не утонула, укачавшись на волнах! — воскликнула баба Шура. — Едва не окочурилась! А теперь плачешься!
— Это мое личное дело! И если я в шторм утону, место на кладбище подле мамы тебе достанется! Чего ж лучше? Ты видел человека, который полжизни провел под вентилятором? — Тоня опять повернулась к Марату. — Не видел?! Так вот, этот человек перед тобой! Я — носильщица своего сердца!
— Хватит представляться! Совсем как бабушка! Комедиантки! — воскликнула Жека, подбегая к сестре и, схватив книжку, захлопнула её. — Всё равно не читаешь, только вид делаешь. Лучше бы делом занялась…
— Да-да, я слышала: чтоб садилась за машинку и шила. А скажите на милость, к чему мне шить одежду обнажающимся натурщицам, когда я еще свое подвенечное платье не подрубила?
