Марат стал засыпать, как вдруг вскинулся и увидел: темная фигура вышла из зарослей и прямиком направляется в сарай дяди Коли. Сна ни в одном глазу! Марат насторожился: учитывая то, что один из семьи Зотовых убит, а другая пропала, мало ли что может случиться с третьим. Он пожалел, что сидит не на помосте, устроенном в раскидистых ветвях одного из «семи братьев», — ведь сарай дяди Коли стоит как раз под деревом. Но не всё было потеряно: тем же путем, каким попал на крышу, Марат спустился и, прокравшись с тыла сараев, проскользнул за кустами так, чтоб его не углядели из проема — дверь из-за духоты стояла настежь и свет в гаражной пристройке горел, — он различил в глубине за ядовитозеленой машинкой верстак, а в дальнем углу — двухколесный мотоцикл «Иж», наверняка Адиков.
Спрятав вьетнамки в кустах — мало ли кто тут пойдет, не надо оставлять улик, — выдерживая длительные паузы, когда ветка трещала или сильно шумела, подтягивая больную ногу и повисая на руках, Марат по южному стволу кое-как вскарабкался на хлипкий помост, устроенный в развилке вечнозеленого дерева со смолистым запахом хвои, и лег, как пластун, на живот. Оказалось, с этого наблюдательного пункта в дверной проем видны срезанные до плеч верхним краем дощатой стены объекты наблюдения, поделившие угол стола. Марат заподозрил, что навес в ветвях был устроен нарочно, чтоб следить за дЗотовым, а то и за Адиком, но потом отмел подозрение как несостоятельное. Держась за шаткий, как молочный зуб, поручень, он свесился с помоста вниз и узнал позднего гостя: это был Глухой. Откинувшись на место и переведя дух, Марат стал прислушиваться.
Благодаря тому, что Глухой орал — хотя и подключил слуховой аппарат к розетке, но, видимо, привычка сказывалась, — а дядя Коля в ответ тоже повышал голос, Марат хорошо различал их баритон и рокочущий поскрипывающий бас. Разговор был мирный, за бутылкой домашнего вина, без которого на юге не обходились, видимо, ни свадьба, ни похороны. «Цикады поют», — эта фраза первой донеслась до слуха Марата, когда он еще карабкался по стволу «младшего брата».
— У меня, дядя Коля, круглый год в ушах цикады поют. Зато я перестал замечать местных птиц с тех пор, как лишился слуха. Не слышу птиц — и не ищу взглядом, а значит, не вижу. Вот бумажная сакура лишена запаха. Для нее и неблагозвучного павлина довольно ленивого зрения, а для дикоросов, для зорянки нужны быстрый взгляд, тонкое обоняние и острый слух. Последнего я лишен — другим, сильным морем, морем штормов и ледяных ветров, морем, которое охотится на людей.
Николай Зотов наполнил стаканы, и мужчины не чокаясь выпили и принялись закусывать — плавлеными сырками «Дружба», как показалось Марату с высотного поста.
— А ты, Герман, не думай: я к тебе не в претензии за то, что ты свел тогда Владика с Клаусом, — кто ж знал, что оно так обернется!
— Они друг друга стоили. В этом вопросе. Клаус приехал, обнимал в роще живой тис, который до этого в Германии видел только в ископаемых останках. У них там тоже нет многих дикоросов. Да ведь ты был там, в Германии?!
— Был. Заплесневел я, Гера, во влажных субтропиках, как боевая медаль в портсигаре. «За отвагу» — медаль номерная, именная. А за кампанию по взятию Будапешта давали за компанию всем участникам, без номера. На войне форма была одна — физиономии разные. А теперь платья разные, а люди на одно лицо. Кино, вино и немцы!
— Ты выпей, Коля, выпей! Тебе надо!
