— Вчера одна из экскурсанток — я ведь до сих пор подрабатываю, провожу иногда экскурсии — меня спросила: почему, скажите, вы такой незагорелый, живете у моря и никогда не ходите на пляж? А я, дядь Коль, ненавижу наше море за его кроткий нрав. Это лужа — без приливов и отливов. А город захламлен космополитами. Конечно, интродукция, раз город на широте Японии и Нью-Йорка, и климат схожий. Тут ведь даже чая не было. И дерево Раевских посреди рая. С этого тюльпанного американца всё и началось. Экскурсоводы выдают его за аборигена. Курам на смех: священная роща горцев, посреди которой тюльпанное дерево родом из Америки. Тьфу! Сочинили город! Сочи — слепой аппендицит, куда набивается всякая шелуха! А все эти писателишки и маститые поэты, которые ни черта не видят! Фоткаются под пальмами и накручивают на выпяченные экзоты свою философию, не замечая дикоросов. «Где олеандры спят в торжественном цвету», — по словам Заболоцкого. А ведь они еще и пахнут, создавая у бражника образ листа, на который он отложит личинку. Одни всеядные чайки из аборигенов. Продались захватчикам-оккупантам за отбросы. Да еще дельфины: какие-то ребячливые, оптимистичные до глупости, блаженные. Они всем рады: и кораблям, и катерам, и бунам, один дельфин попал в ловушку, перепрыгнув волнолом и не смекнув, как выбраться обратно, — мальчишки закидывали удочки, пытаясь его поймать. А кино, где моя дочь работает, честнее курорта, потому что не притворяется жизнью: плоский экран — он и есть плоский, хоть ты десять очков на нос нацепи, по-настоящему никто не оживет. Да я ведь, дядя Коля, понимаю, что мое бессилие сродни бессилию желтопузика, наблюдающего за всем сквозь стекло террариума, которое он не в силах разбить. И я уже родился среди декораций. Всё в этом городе искусственно, как прививки на Дереве Дружбы космонавтами. Тут природа и архитектура в гармонии, но тонкий подлог опаснее грубого. И всё тут неправда, кроме того, что она обречена. Говорят, что кровообращение у нее в обратную сторону направлено, у всех — в одну, а у нее — в противоположную. Против течения. А что касается твоего горя… Это отравление в кинотеатре напомнило мне историю открытия чая. История такая: лепесток упал в кипяток — чистый случай. А если бы было другое растение, император был бы мертв и никто не узнал бы причину его смерти. Одни приближенные казнили бы других приближенных. И до сих пор никто бы не узнал, что никакого умысла в этом не было. Крепись, солдат!
Марата почти усыпила последняя длинная тирада Глухого; под щекой — серые шершавые доски, напротив зрачка — щель, а стоит приподнять голову — привязанная к гибкому стволу накренившегося над пропастью падшего «брата», как напоминание об Учреждении, висела веревка с петлей на конце. Зацепившись за петлю руками или ухватившись за верх веревки и вставив в петлю подошву, каждый желающий мог перемахнуть через обрыв и оказаться на другой стороне, которая всегда лучше, чем эта, потому что не изведана, потому что есть опасность скатиться в пропасть и свернуть шею или сломать ногу.
…Он был погружен в самую пучину борьбы с администрацией, столь же упорной, сколь и бесцельной, хотя, если взглянуть со стороны, он беспомощно сидел в палате, уложив на табурет загипсованную ногу, когда к нему впервые обратился старый сиделец Петрик. Он вошел в дверь в робе с разводным ключом. Наступала осень, уже заморосили ледяные дожди, в хмурых «окнах» между ними узников выводили месить грязь на уборке картофеля. В такой день, пока здание пустовало, Петрику поручили проверить систему водяного отопления и удалить из батарей воздушные пробки. Марату не сразу стал понятен смысл его рассуждений, потому что они шли от конца к началу. В первую минуту Марат решил, что старший узник просто думает вслух, разговаривая сам с собой. Но когда он с течением времени перетасовал и выстроил по порядку обрывочные реплики, полушутливые замечания и недоговоренности, то получившаяся картина глубоко его взбудоражила и заставила пересмотреть привычные взгляды. Отталкиваясь от ненастья за окном, от радиатора водяного отопления, от гаечного ключа — такого огромного, что при работе приходилось виснуть на нём всем телом, — Петрик размышлял, танцуя от этих простых вещей, как от печки, и проникал в такие глубины, о которых Марат, конечно, смутно подозревал, но в которые заглянуть ему никогда не хватало духа.
