— Ты, думаешь, я плачу?! Нет, я не плачу. Я ведь обрадовался — думал, что он умер от сердечного приступа… (Прости, Герман, ляпнул, не подумал про твою беду.) Знаешь, как на войне: приказали языка расстрелять после обработки, тут взрыв, упал, поднялся — а он уже мертвый. Одной гирькой на душе меньше, хоть на войне весы не аптечные, особенно в СМЕРШе, и перчаток там не выдают. Мы ж в тени между фронтом и тылом. А теперь они говорят: «Зачем нищету плодить!» Конечно, фарцу надо плодить! Сын — фюрер фарцы, радуйся, дядя Коля, гордись! Вот он перед нами, смысл жизни! Оказывается, мне из Берлина не победу надо было привезти, а мешок валюты. И закопать, чтоб на взятку продажному судье потом хватило, — тот бы сыну условное дал. Тогда бы я был хороший отец! Пересел он с тачки за тачку: из такси в зону, на земляные работы. Ему это полезно было! Ведь он что мне говорил: всему дому ножи точишь за большое человеческое спасибо. Изводишь жужжанием соседей и других насекомых, так и сказал: «насекомых»! Потом режешь кожу, шьешь заплатки из старья, мылишь дратву. А я, мол, сразу достаю готовые ботинки из натуральной кожи высшего качества. И ты вместе со своей душной будкой и пыльным наждаком теряешь смысл. Да, потерял я смысл, Гера, давно потерял. Всё мне тут кажется как в стеклянном раю, как в посудной лавке: неосторожно повернешься — и расколотишь чего-нибудь. Ведь он на что намекал, твой немец? Фатер, муттер, гросфатер, хенде хох! Он намекал, что обабился я под Райкой. Постояльцы, самогон, экономия — жид какой-то. А вот они, истинные победители, ходят, немцы западные, и мой сын перед ними на цырлах выплясывал: прода-айте джинсы, которые на волосатой заднице сидят, да купи-ите иконы за вашу валюту! Тьфу! Мне даже как-то совестно, Герман, — это я должен был сына убить, как Тарас Бульба, и сесть в тюрьму. «Что, сынку, помогли тебе твои шмотки?» Ты видел, как штрафные роты с ножами на автоматы ходят? На моих глазах генерал расстрелял родного сына: «Верховный фельдмаршал на рядовых не меняет, а я руссов на трусов». Вот и я должен был! Война горька, да мать, а мир сладок, да постыл, как отчим. Какой я ему отец, и какой он мне сын! Одна метрика! Это кто-то умнее и честнее меня его грохнул. Только когда увидел его в морге, голого и с этим робким выражением на лице, которое я любил в детстве, — только тогда и пожалел.
Марат видел, как фиолетовое вино льется в стаканы, как ладонь рубит воздух, как протыкает указательный палец кольца дыма: фронтовик смолил без остановки, Марат учуял знакомый запах: «Казбек».
— Пришел оттуда — на мотоцикл ни разу и не сел, фуфляндия, мол, а прежде как гонял, девчонок катал, Женьку твою! Эх! Только на такси последние дни разъезжал, как вернулся на тачке — хотя денег не было, в долг доехал, таксист-то кричит: уважу Адю! — так и ездил на «Волгах». Все его знали. Да-а. А я помню, как ты, Гера, Владика учил деревья разбирать: где тис, где самшит, где такая бабочка, где сякая! В кружок юннатов он записался тогда, а потом ты на Север рванул — и всё, интерес пропал, ушел из юннатов.
— Многих я обидел тогда.
— Да уж моего-то в последнюю очередь!
— Вчера брал билет, просил, чтоб дала на последнем ряду, рядом с розеткой, чтоб включить слуховой аппарат. Она крикнула вслед: «Сдачу возьми!» Я расслышал, но возвращаться не стал. Тогда она добавила: «Глухопердя! Бракодел бракованный!» На самом деле я слышу лучше, чем они думают. Евгения — она своей дорогой идет. А Антонина — моей, это моя истинная дочь. Но она обречена. Так же, как обречено всё это. Ты, дядя Коля, сделал Тоне зонт с такой ручкой длинной?
— Попросила она. Шутит: «Каждой старушке по клюшке». Эх!
— Да, хороший зонт получился! Лучше фирменного! И когда, Николай, началось это коловращение, теперь засасывающее в себя миллионы? Харибда, выплевывающая истасканные в жадных курортных скоротечных романах тела. Разве ж это всесоюзная здравница? Всесоюзная сводница! — Баритон срывался от крика на фальцет.
— Во-во! Это верно. И профурсетка эта, которую тоже доброхот какой-то зарезал штык-ножом, за красивые глаза разве к моему липла? За шмотками тоже охотилась заграничными — и получила свое, — гудел в ответ бас.
Иногда один из собеседников вставал и принимался мерить шагами тесный сарайчик, живым маятником мелькая в проеме. Тогда увеличенная тень падала на заросли кустов, на семисвечник дерева — и пропадала, появлялась — и исчезала.
