— Я бы не стал вмешиваться в этот спор, — внушительно проговорил он в тишине создавшейся заминки, — если бы случайно не стоял в очереди за билетами вслед за этим гражданином. Он действительно был с женщиной. Судя по обрывкам разговора, я слушал их чисто машинально: завтра она уезжает. Не наше с вами дело, какие между ними отношения; может быть, случилась размолвка, но по-человечески вполне понятно, что сегодня он хочет до последней секунды ждать ее появления, потому что завтра надеяться будет уже не на что. Мы все взрослые люди, нам должен быть свойствен такт, и давайте не будем вынуждать человека говорить вслух о своих чувствах.
Марат выдержал взгляд Раисы. Теперь ее глаза выражали только и окончательно холодную непримиримую враждебность. Присутствие Адика по-прежнему держало в узде ее служебное рвение. Сильно захмелев, он не чувствовал нерва ситуации, упустил нить ее развития и по инерции восклицал, что даже если ветеран — отставной полковник с тремя большими звездами на погонах и знает много военных тайн, всё равно в ногах правды и у него нет, поэтому он должен быть пощажен и посажен на свободное место в приказном порядке. Самому виновнику переполоха, кроме того, что надоели эта собачья комедия и шумиха вокруг его персоны, еще и приглянулась Раиса — снизу вверх он бросал на ее стать задорные взгляды. «Я ведь такой полковник, что наполовину покойник, — сказал дедок, и тон его слов опрокидывал смысл. — Лучше я, старый отставник, на приставном стульчике примощусь. Подле вас. По-солдатски. Как все». И ветеран, вытянув перед собой ладонь, широким жестом обвел зал. Действительно, двойных мест оказалось так много, что дополнительные места устраивали не только в центральном, но и в боковых проходах. Марат увидел Стерха — он нес перед собой стопку одетых друг в друга легких железных стульев. Видимо, открыли подсобку. Марат не мог отделаться от предвкушения какого-то большого семейного сборища по-домашнему, без церемоний. Хотя начало сеанса явно задерживалось, в ярко освещенном зале никто громко не возмущался, как это бывает при обрыве ленты посреди фильма, когда гаснет экран и в кромешной темноте невидимые и неразличимые в общей массе зрители свистят и орут: «Сапожник!» (Впрочем, эти крикуны представлялись Марату наиболее тактичными из зрителей, потому что гробовое молчание полутысячи человек в полной темноте представлялось гораздо более зловещим и противоестественным.) Место контролера у двери в зал занимала Жека. Кассу она, конечно, закрыла: билетов и так было продано сверх всякой меры. Квадратные темные очки делали ее пониклое маленькое лицо только еще более несчастным.
Наверное, все облегченно вздохнули, когда верхний свет померк, вместо него темноту над головами прорезал луч застрекотавшего кинопроектора, и черные динамики под белым полотнищем экрана ожили музыкой начала фильма. Прячась за этот фон, Краб повернул к Марату мертвенно бледное, в бисеринках пота, изможденное лицо и прошептал: «Если тебе чего-то от меня надо, говори сейчас. Завтра может быть поздно». Марат положил подбородок на спинку переднего кресла рядом с его плечом. Он молчал, вдыхая крепкий запах мужского пота или, может быть, страха. Что бы моряк подумал, скажи ему Марат правду, а именно — что он до сих пор не уверен, нужно ему что-либо от Краба и если да, то что. Странно: с одной стороны, Марат наравне с Адиком знал про Краба такое, что больше в этом зале никому не было известно. Разве что пожилой отставник шестым чувством старого солдата почувствовал опасную тайну, хотя, конечно, ее не понял.
