И вряд ли смог бы уразуметь, попытайся ему кто-нибудь объяснить, что два дееспособных человека в трезвом уме и здравой памяти под влиянием минутного наваждения разыграли вчера на «три звездочки» место в кинотеатре. Это значило, что проигравший должен был умертвить любого зрителя, случайно занявшего пятое место в восьмом ряду, на восьмичасовом сеансе, просто по той механической причине, что игра состоялась пятого числа восьмого месяца, а выигравший следил за выполнением обязательства. Эта фантастическая затея в темном зале, в амфитеатре рядов и кресел напоминала гладиаторскую игру, только до крайности нелепо и гнусно вывернутую наизнанку. И всё-таки Марат проник в ее смысл. Но с другой стороны, он до сих пор не знал о Крабе элементарных вещей: ни фамилии, ни имени, ни отчества. Более того, Марат не хотел открыто выяснять это в ответ на вопрос, что ему нужно. Затеять робкими перешептываниями разговор, рискующий привести к взаимному выяснению личностей, — против этого восставало всё прошлое. Ибо сказал «а» — говори и «б», а дальше легко вызвать целую лавину вопросов, ответов и встречных вопросов, из-под которой потом можно и не выкарабкаться. Окажись Краб Захаром Трофимовичем Фирсовым, закономерно будет напомнить ему о давнем, наверно, подзабытом им иске, ошеломить и загнать в угол, чтобы не вздумал отпираться, напоминанием о мелких, но точных деталях давних событий. По этим намекам истец — и не спрашивай Марат прямо, кто он таков, — сам догадается, что перед ним ответчик. (Он уже и теперь, наверное, смутно прозревал некую исходящую от Марата опасность.) Однако взаимное выяснение личностей за пять минут опасливого перешептывания — против этого бунтовало всё Маратово прошлое: тринадцать лет заключения в Учреждении, долгие мытарства подготовки побегов, тщетные попытки и последний, многотысячекилометровый бросок на Черноморское побережье — он прошел через это не для того, чтобы вот так легко, на блюдечке с голубой каемочкой, преподнести свое инкогнито. Истцу будет предъявлен длинный счет, по всем пунктам которого придется либо платить, либо давать удовлетворительные объяснения. И про сам факт прибытия ответчика он должен узнать как можно позже, когда процедура встречного иска заработает на полную мощь и ее маховик уже нельзя будет ни остановить, ни повернуть вспять. Окажись же Краб не истцом, З.Т. Фирсовым, положение складывалось еще более мрачное. Тогда Марату ничего бы не оставалось, как только, не говоря больше ни слова, через ноги соседей, через приставные стулья в проходе и раздраженное шиканье зрителей, под презрительным взглядом контролера — да знает ли он сам, чего хочет? — выйти из зала на воздух, в никуда, вдохнуть полной грудью пустоту наступающей ночи и признаться себе, что полтора дня шел по ложному следу, рисковал, впутываясь в чужие дела, и в результате остался на бобах. Не запасся даже местом для ночлега, потому что, если Краб не истец, не имело смысла дальше рисковать ради него и возвращаться в змеиный клубок жильцов двухэтажного дома. Правда, он мог дождаться тугоухого с его смешливой дамой. Вот в чьей компании, ему казалось, он почувствовал бы себя уютно и смог отдохнуть, не опасаясь проснуться под тем давящим свинцовым взглядом, который ощутил на себе сегодня утром. Однако столь резкое знакомство и сближение со стороны Марата могло их оттолкнуть, не говоря уже о том, что в такой компании третий всегда лишний. Мало ли какие дальнейшие планы выстроили они на этот вечер.
Нет, со всех точек зрения пока что разумнее было оставаться в неведении относительно личности Краба. Даже если говорить о шикарной спутнице Глухого, то и с ней путь постепенного сближения лежал через Глухого, с Глухим — через Элю, его знавшую, то есть, как ни крути, через компанию, с которой Марат уже повелся и с которой рвал бы все связи, отбрасывая версию Краба-истца.
