После этой встречи Марат решил двигаться не к центру санатория, где сгущались его постройки и работали в многочисленных кабинетах ненужные ему врачи, а идти по периметру территории, наоборот, удаляясь к ограде. И это было верное направление — свежие следы работы озеленителей виднелись повсюду, Марат заметил даже брезентовые рукавицы, явно только что сброшенные с потных рук для прожарки под солнцем, — но неудачное время: очевидно, эти люди работали утром и вечером, пережидая послеполуденный зной где-нибудь в тени и прохладе. Где-то у них была подсобка — там они обедали, играли в домино, а после работы коротали поздний вечер за вином. Это была знакомая Марату жизнь.
А за воротами гаража он попал в совсем уже привычный мир. Здесь помещался непохожий на солярный курортный рай неухоженный мир солярки, знакомый еще по Сибири темными пятнами смазки на пыльной, утрамбованной земле вокруг вытащенного из-под капота двигателя, запахами бензина и забрызганных маслом досок высоких ворот. Сейчас их створки были распахнуты, а большинство ангаров, где стояла техника, пустовали. Впрочем, печать курорта всё же лежала и на гараже: Марат увидел большой автобус, где ветровое стекло защищало только место шофера, пассажирский салон переоборудовали в открытую палубу, где вместо окон были оставлены только стойки каркаса; на нём крепился парусиновый полог на случай дождя.
Водители или ремонтники курили в беседке, далеко от фильтров держа черными пальцами сигареты, чтобы не пачкать губы. С ними повторилась почти та же история, что с медичкой, правда, с существенной разницей: про глухого садовника они знали, а на вопрос Марата, как же к нему обращаться, резонно ответили, что обращаться можно хоть «товарищ адмирал», но при этом, пока не хлопнешь по спине, Глухой всё равно не откликнется.
Один из сидящих, обращаясь не столько к Марату, сколько к приятелям, вспомнил, как вывозил на самосвале из парка вывернутые смерчем туши редких деревьев: американский клен, кажется, или пробковый дуб, и Глухой возился рядом — подбирал и откладывал в сторонку обломанные сучья, будто надеялся таким образом натаскать запас дров на зиму. Другой из сидящих в беседке подтвердил, что Глухой носит валежник и берёт только ценные породы: вероятно, он режет из них мелкие сувениры, а не использует сучья как дрова. Третий из шоферов утиным носом, насмешливым прищуром и выражением глаз был похож на Барабулю — наверное, отец. И Марат во время беседы поглядывал по сторонам: не появится ли сынок? В каникулы он мог ошиваться рядом.
Но все досужие россказни благодушных от послеобеденной сытости мужчин только отнимали время, нимало не приближая Марата к цели. А на его прямой вопрос, где найти Глухого, собеседники сначала пожимали плечами и зевали, но вдруг на лицах появилось ехидство, и мужики со смешками указали на глубокую тень внутри гаража, где в этот момент вдруг взревел, а потом так же резко стих мотор, и посоветовали поинтересоваться у Паши.
Машина, к которой направили Марата, была хлебо-возным фургоном. Но сейчас она пахла только бензиновой гарью, утопая в едких клубах выхлопных газов. Водитель, стоя на бампере, нырнул головой под капот и что-то регулировал в двигателе, прибавляя и убавляя обороты.
Пашей, к неудовольствию Марата, оказалась молодая крепкая женщина с плотно очерченной под лямками рабочего комбинезона грудью, хотя короткая прямая стрижка, полускрытая грязной кепкой, широкие замасленные руки с остриженными ногтями, двусмысленное имя и мужеподобная фигура могли бы сбить с толку. Ее, видимо, слабо пеленали в младенчестве и, пока кости мягкие, не придали ножкам девочки ровную форму. Теперь колченогость, вероятно, ее не красила, но устойчивости добавляла точно.
