Иолия долго лежала с закрытыми глазами и не шевелилась. Потом ее рука нашла мою и сжала так, словно у меня была запасная. Я ответил взаимностью. Иолия вскрикнула и выдернула руку. В следующее мгновение она чмокнула меня в нос и быстро, будто боялась, что сделаю то же самое ей, убежала в ванную. Я сказал самому себе: «Браво!»
Рано я радовался. В ванную убежала одна женщина, а вернулась совершенно другая, будто вода смыла с Иолии все эмоции, осталась только милая улыбка. Настолько милая, что отдавала рекламным плакатом.
– Позавтракаем, милый? – буднично спросила она.
За это бездушное «милый» я чуть не избил Иолию.
Нет, удержал я себя, мне нужна победа не над телом, а над душой.
– Не откажусь.
За столом она весело щебетала, перемывая студийные косточки. За полчаса намыла костей на кладбище диназавров. Между сплетнями, наверное, чтобы получился более съедобный бутерброд, она клала прослойку комплиментов в мой адрес. Уж лучше бы ругала.
– Вечером свободен? Пойдем куда-нибудь? – спросила она, высаживая меня на крыше отеля.
– Конечно, пойдем, – ответил я.
Она поцеловала меня в щеку и шепнула на ухо:
– Скорей бы вечер!
– Да, – в тон ей произнес я и, когда флайер взлетел, долго тряс пальцем в ухе, чтобы унять зуд от фальшивых слов.
В номере меня ожидал сюрприз. Даже два. Во-первых, Родроб и Тук сидели в обнимку, если Тука можно обнять и если слово «сидеть» можно к нему отнести. Во-вторых, Тук занимал две трети комнаты, причем увеличение его тела произошло и за счет посуды. Чтобы хотя бы примерно определить, сколько они съели, я решил расплатиться. Автомат радостно хрюкнул, почувствовав в пасти-прорези кредитную карточку и в долю секунды сделал меня беднее на тысячу семьсот экю. Теперь уже хрюкнул я, но совсем не радостно.
– Тук, а ты подумал, как я тебя такого втисну в корабль?
Тук с пьяной дружелюбностью обнял меня одной лапой и небрежно помотылял в воздухе другой: мол, не ругайся, старина, как-нибудь вползем, я же бесформенный. Это точно, а к тому же и бесхарактерный. Кстати, и лап у него сейчас было двадцать четыре, наверное, по количеству распитых бутылок.
– Допустим, вползешь, но ведь на это уйдет не меньше часа, – ехидно заметил я. – Да и зачем нам в полете лишние пять тонн груза?
Тук, извиняясь, обнял меня сразу десятком лап, и внутри у него забулькало.
– Нет-нет, и не уговаривай! – Я вырвался из лап. – Через три дня будем худеть, готовься.
Родроб внимательно прислушивался к нашему разговору, ничего не понял, а потому смотрел на меня с еще большим обожанием. Избитая его физиономия так и лучилась желанием сделать для меня что-нибудь приятное, а на Тука начал коситься: мол, прикажет – мигом выпотрошу тебя, собутыльничек.
Я безнадежно махнул рукой:
– Отдыхайте и делайте, что хотите!
Соседний номер оказался свободен. Туда я и перебрался, хотя в нем было две комнаты, как в модуле. На этот раз я плюнул на суеверие, ведь жить в нем не собираюсь, так – нора для коротких передышек. Однако, переступая порог, трижды постучал по голове Родроба, который следом нес мои вещи.
Следующие три дня прошли в своеобразной борьбе с Иолией. Мы мило улыбались друг другу, а за улыбками скрывалась желание победить, сломать. Ночью Иолия слабела и к утру, казалось, готова была сдаться, но вдруг набиралась сил у первых солнечных лучей, и начинала изводить меня притворной любезностью. Я ответно улыбался и говорил комплименты, чтобы скрыть собственную обессиленность. К счастью, Иолия воспринимала комплименты на полном серьезе и на какое-то время оставляла меня в покое. Зато когда она грубила мне, я опять наливался силой, ведь, имея дело с женщиной, надо обращать внимание не на слова и поступки, а на чувства, их порождающие. Так вот, несмотря на всю Иолину ночную нежность, днем у меня было больше поводов гордиться собой. Иолия догадывалась об этом и снова становилась приторно-милой.
Особенно мне досталось на третий день, когда заехали в бюро по прокату флайеров. Мне нужна была грузопассажирская машина с вместительным трюмом.
– Каков хозяин – такова и машина! – язвительно заметила Иолия и перечислила, какими качествами должен обладать владелец «этого катафалка».
– Я всегда беру с собой в рейс Тука...
– А не маму? – перебила Иолия.
– Нет, Тука – что-то вроде собачонки, – спокойно продолжил я объяснение. – Он очень любит купаться в море, вот и хочу свозить на побережье, чтобы не скулил в полете, – соврал я, хотя не имел понятия, умеют ли плавать фаготексы. На их планете самый крупный водоем – лужица росы. Впрочем, я уже убедился, что фаготексы умеют все. – Он так любит море, так скучает по нему в полете!
– И где ты думаешь утопить свою собачку?
– Вот здесь. – Я показал на висевшей на стене карте океанский залив. – Ближний берег – курортная зона, придется лететь на дальний – гористый, безлюдный. Говорят, там красивые рощи реликтовых деревьев. Не хочешь слетать со мной?
– Еще чего! – возмутилась она и с издевкой обрисовала картину моего купания с «собачкой» в океанских водах.
