Несмотря на заверения Иоши и его попытки убедить её остаться в постели, она всё же пришла на совет. Слишком важные события происходят, чтобы остаться в стороне. Рушилось всё, за что они боролись. Ничего не закончилось. А она сама ощущала такую бесполезность и незначительность своей жизни… Немощная, не способная даже ходить без опоры, она вспоминала то, что сделала в Минато, и казалось, это был кто-то другой.
— Дзурё осмелился восстать против Миямото, — проговорила она. Все напряглись, вслушиваясь, и в павильоне стало совсем тихо. — Такого не было при моём отце, и при его отце тоже не было. За всю историю, что мне известна, — а мне известны все сохранившиеся записи с окончания войны, — таких случаев было несколько. Редкость, что быстро подавлялась в самом зачатке. Подобные смельчаки лишались своих владений в один миг, и занимались этим даймё. Все они были верны императору. Мы где-то ошиблись, где-то растеряли это наследие.
— В этом нет нашей вины, — мягко сказал Иоши.
Слишком мягко, не стоило ему так разговаривать при остальных. Пусть они были друзьями в пути, сейчас всё же у каждого своя маска, своя роль в служении Шинджу. Нужно их придерживаться, иначе хаос лишь усугубится.
— Мэзэхиро очернил весь императорский род, — продолжил он. — На то, чтобы восстановить доверие, потребуется время, но многие из народа рады возвращению императрицы. Всё же род Сато на троне — не то, к чему люди привыкли. Даже если Сато разделяет их собственные интересы.
— Ваш род идёт от первого советника императора, он не менее древний, чем род Миямото. Но ни к чему об этом говорить. — Она поднялась, намереваясь пройти к столу. Всё плыло и качалось, но от помощи она отказалась. — Там, в пророчестве, ясно ска… — Договорить она не успела. Потянувшись за свитком Нисимуры Сиавасэ, Киоко потеряла равновесие.
Она едва успела подумать о том, как же позорно будет вот так упасть — на глазах у всех, кто вверил ей свои жизни, но всё ещё не получил тот мир, какого заслуживал. Она подвела их. И сейчас снова подводила. Эта мысль едва зацепила угасающее сознание, а дальше всё обратилось в ничто.
Всё завершилось слишком быстро. И хотя были предвестники: её сны, её слабость, её невосприимчивость к любым лекарствам, — как бы долго она ни болела, как бы он ни обдумывал такую вероятность, верить в неё не хотел, да и не мог. А теперь — придётся. Она ушла. Её больше нет. Его Киоко оставила этот мир. Иоши погибал столько раз, но среди живых нет почему-то её.
Он бы хотел винить Норико, но в этом не было смысла. Всё произошло на его глазах, Норико не успела, хотя пыталась. Она сама себя изъедала виной.
Он бы хотел винить Чо и всех лекарей. Не справились, не вылечили. Но и они делали всё, что было в их силах.
Он бы хотел отправиться вслед за ней прямо сейчас, попросить бакэнэко отпустить его, но это означало бы сдаться, бросить то, ради чего они жили, ради чего сражались.
Все ушли, ладья опустела, но в его ушах мелодия фуэ ещё несётся над Кокоро, провожая душу императрицы. Дождь оплакивает утрату, ветер воет о своей боли, и даже Цукиёми не выглянул в эту ночь.
Темнейшее время.
— Ты так любила это озеро, — тихо сказал он в ночь. — Эту империю. Свой дом.
Он сделал шаг вперёд, позволяя набегающим волнам облизать его стопы. Ледяная вода пронзила тысячей игл, но боль эта была ничтожна в сравнении с пустотой внутри.
— Ты ушла, забрав с собой свет, моя любовь.
Он продолжал говорить и медленно погружался в воду.
— Забрав всё, что делало живым этот мир.
Ещё шаг.
— И меня.
Он откинулся на спину, вглядываясь в пустое беззвёздное небо. Таким был мир без неё. Он не станет умирать. Только не снова, не сейчас. Сначала он всё исправит. Империя будет жить. И она будет такой, какой её хотела видеть Киоко.
Но до этого…
Иглы пронзали всё тело, подбираясь через плоть к костям, подбираясь к самому сердцу.
…Он побудет здесь ещё немного. И станет легче.
