Киоко. Милосердие солнца полностью

Норико думала, что больнее быть не может. Пытаясь справиться с зияющей дырой где-то внутри, там, где Киоко забрала часть её ками, когда уходила, — иначе как ещё объяснить эту боль? Она чувствовала такое отчаяние, какого не испытывала никогда. Норико никогда никого не теряла… От семьи она ушла сама, ища собственный путь в одиночестве, и ни к кому никогда не привязывалась. Не хотела. Не собиралась.

Киоко её сломала. Заставила полюбить, а теперь ушла. И ведь даже не в Ёми… Норико не отыскала её. Ни в Ёмоцухира, ни в стране мёртвых. А она пыталась. Ох как она пыталась! Но Киоко не было. С ками двух богов она наверняка нашла свой покой в Рюгу-дзё или у берегов Созо. И никакого шанса проститься. Как же её отпустить?..

Норико думала, что больнее быть не может. Но больнее стало. Он сделал то, что обещал не делать. Оставил её тогда, когда был нужен. Оставил тонуть в боли своей и боли чужой, переживая всё за себя и Иоши. Оставил справляться с тем, о чём она ничего не знает. Как с этим жить дальше? И зачем? Теперь всегда будет так плохо? Она ведь не вернётся. Никогда. Это не задача, которую можно решить. Это не то, что однажды исчезнет. Это уже навечно. Навсегда.

Бедная Киоко. Каково же ей было терять столько близких. Как же она это пережила… И как теперь пережить ей, Норико, потерю единственного живого существа, для которого она имела значение? Мир казался пустым. Чужим. Она лежала в саду, скрываясь в голых ветвях кустарников, но всё равно поглядывала на дворец Мудрости. Она не хотела, чтобы он шёл за ней. И в то же время отчего-то неясная надежда сидела где-то внутри, назойливо жужжа.

Спустя коку он появился. Осмотрелся — её ищет? — но не пошёл ни в сад, ни к озеру, ни даже к Светлому павильону, откуда Иоши теперь почти не выходил. Раскинул крылья и… Да, он действительно полетел на Север, в сторону Ши. Оттуда наверняка отправится в Западную область. И если с оками он поговорит, то с ней прощаться не стал. Она, конечно, сама убежала, но ведь он даже не попытался… Даже не окликнул её.

Норико свернулась калачиком, пряча нос под тёплые лапы. Больше ей делать здесь нечего, так что она улеглась поудобнее и отправилась в Ёмоцухира, туда, где кошки не видят сны.

Такамагахара. Равнина высоких небес. Обитель Аматэрасу и прочих небесных богов, правящих миром. Здесь солнце выходило утром освещать мир, и здесь она возвращалась в пещеру, чтобы не встретиться с Цукиёми.

На брата у Аматэрасу были давние обиды. Он иногда забывался, выходил на равнину, когда не следовало, но тогда пряталась Аматэрасу — и на земле, в поднебесном мире, на короткое время люди видели посреди неба тёмный круг вместо ореола света.

Цукиёми был несносным, мрачным, безумным в своих идеях божеством. Но для людей он был значим, и Аматэрасу в угоду отцу согласилась делить с ним небо, но лишь по очереди, никогда не сталкиваясь.

Так внизу познали день и так внизу познали ночь.

У Аматэрасу редко бывали гости. Многие из богов её любили, все они дорожили дружбой, но немногие покидали свои владения ради этого пусть и просторного, великолепного, но всё же одинокого места. Поэтому она так удивилась, когда той безлунной ночью к ней явилась Каннон. И не одна…

Так вот она какая — пещера, в которую спускается Аматэрасу. Или не спускается… Киоко уже не была уверена, что понимает, как всё устроено. Где в этом божественном мире верх, где низ. Где небо, а где земля. Потому что порой облака стелются по земле, а на небе, как оказалось, есть рисовые поля. Но Киоко знала точно: эта пещера — ночное убежище солнца, в которое она так мечтала попасть. Нет, он мечтал. А она хотела только найти его, поговорить с братом ещё хотя бы раз и спросить, отчего же богиня не защитила его. Ни его, ни их мать, ни отца…

И стоило ей об этом вспомнить, стоило застарелой боли дать о себе знать — явился свет. Тысячи и тысячи лучей пронизывали всё пространство, заполняя его от стены до стены, от пола до потолка, не оставляя укромных мест. Тени разбежались, тьма усохла, освобождая место для неё — Аматэрасу.