Ёширо задумался, повисло молчание. Ветер снаружи выл надрывно и жутко тоскливо. В такие вечера хотелось только греться друг о друга и пить чай. Такой и был план, да только опять всё пошло не как надо.
— Тебе не кажется, — прервал молчание он, — что это… неправильно? Будто если уплыть — всех предашь?
— Может быть. Но разве не император тебя отправляет?
— Но это была моя мысль. Я её озвучил — ему оставалось только принять.
— Прости, Ёширо, но, кажется, ты сильно переоцениваешь своё влияние на Первейшего. Особенно сейчас.
Рука затекла, и она вновь перекатилась на спину, Ёширо — на живот.
— После смерти Киоко-хэики?
— Ты ведь понимаешь, что он уйдёт?
— Думал об этом.
— Он желает этого, но не может бросить Шинджу вот так. Не после того, как она за империю так сражалась. Так что, если он отправляет тебя в Шику, значит, верит, что так будет лучше и там пользы от тебя будет больше.
— Получается, и от тебя тоже.
— Похоже, что так, — кивнула Чо. — Я поплыву с тобой.
Ёширо ответил ей громким урчанием живота, тут же перевернулся и схватился за него, словно это могло убрать уже раздавшийся звук.
Чо засмеялась:
— Я тоже голодна.
— А чай, кажется, уже остыл, — с сожалением отметил Ёширо.
— Ничего, лис. Ты заваришь ещё.
Ёмоцухира была ей обителью и колыбелью, но Норико никогда ещё не задерживалась там так надолго. Уставшая, не способная сделать то, что требуется, — разглядеть источник Ёми, почувствовать то, что является причиной расползания теней и зла, в них живущего, — она лежала и пыталась придумать хоть что-то.
Она уже бродила по городу, стараясь почуять запах, ощутить тот самый холод, дымку, вязкую наледь мёртвой земли. Но Иноси уже пропитался запахом Ёми. Он был всюду, словно переплетение ки в самих людях сделалось из жизненной силы мёртвой.
Она уже исходила страну мертвецов в надежде почувствовать что-нибудь странное. Хоть что-то. Хотя бы намёк на перемены, которые произошли. Но что бы ни происходило в Иноси, для Ёми это было ничто, небытие шло своим чередом.
Она молилась Каннон, прося у неё хоть какой-то знак, хотя бы намёк на знамение, но Каннон либо не слышала, либо не торопилась давать ответ.
В конце концов Норико устала. Смертельно устала. А потом ещё
Так она оказалась здесь. И осталась на целую вечность. Никто её не искал. Никто не ждал и не звал. И она наслаждалась своим одиночеством. Тоскливым, но таким знакомым, таким родным.
Это было хорошее путешествие, Норико. Но пора возвращаться домой. Пора вспомнить, кто ты есть на самом деле. Бакэнэко. Одиночка, в своём непринятии окружающими могущая посоревноваться даже с тэнгу.
— И что ты здесь разлеглась?
Ну здорово, рассудок совсем помутился. Норико мысленно отогнала наваждение и плотнее свернулась в клубок.
— Я понимаю, ты отдыхаешь, и всё-таки мне бы пригодилась твоя помощь, Норико.
Она разлепила один глаз — просто чтобы убедиться, что никого нет и всё это игра её заболевшего сознания.
Но она стояла рядом. В каком-то слишком уж простом — в один слой? теперь-то Норико знала, какой это стыд, — кимоно. И смотрела на неё так… Так, как умела смотреть только она.
— У меня бред, да? — осторожно поинтересовалась Норико.
— Только если ты готова меня так оскорбить, — улыбнулась Киоко.
Норико поднялась, всё ещё не веря своим глазам.
— Ты мертва…
— Точно.
— Тогда как ты…
— А это не Ёми разве? — осмотрелась Киоко.
— Ёмоцухира. Здесь нет времени для людей. Если ты мертва, ты не можешь со мной говорить. Ты должна была проскочить это место за мгновение. Как остальные. — Она мотнула головой в сторону, где чужие призрачные ками мелькали, то появляясь, то исчезая.
— Норико, я не представляю, о чём ты говоришь. Но я совершенно точно умерла — это ни с чем не спутать, — и я совершенно точно говорю с тобой. А теперь иди сюда и дай мне обнять себя добровольно, пока я не начала душить тебя насильно.
Её глаза сверкнули лазурью, и Норико почувствовала, как Ёмоцухира возмутилась, небытие затрещало, недовольное таким грубым вмешательством.
— Ты слишком живая для этого места, — с сомнением произнесла она. — Но ты точно Киоко! — И с громким «мр-р-ря» она вскочила ей на руки и прижалась мордочкой к подбородку, вжимаясь в тело, чувствуя её ками — родную, настоящую, любящую.
Киоко поцеловала её в макушку не меньше сотни раз, пока нещадно душила Норико, но впервые та была не против и даже не пыталась сопротивляться, только сильнее прижимаясь к ней.
А потом что-то завыло совсем рядом, и Норико, спрыгнув вниз и вцепившись зубами в ногу Киоко, вернулась во дворец.
— Я могла бы и сама, — сказала Киоко, вылезая из низкого густого кустарника, куда они вернулись. Ночь была тёмной и холодной, небо затянули тучи, ветер крутился в ветвях, заигрывая с ними, пытаясь расшевелить спящую жизнь.
