Киоко. Милосердие солнца полностью

— Как ты вообще пробралась в Ёмоцухира? — Норико решила пропустить её возражения. — Ты… странная.

— Я не знаю, сама ничего не понимаю. Но! Теперь у меня есть это. — Она вытащила из-за спины огромный обоюдоострый меч. И как же он сверкал!

— Погоди. Это…

— То, с чего всё началось, — кивнула Киоко. — Я и подумать не могла, что в итоге буду держать Кусанаги в руках.

— Ты где его взяла? Он же… Ты знала, кто его украл?

— Долгая история. И очень глупая, если совсем уж искренне, — улыбнулась она. — Я бесконечно рада тебя видеть, Норико, но нам нужны все. Только скажи мне, как Иоши? Он же не умер следом? А то есть у него дурная привычка…

— Живой, — буркнула Норико. — Если о нём вообще так можно сказать.

— Тогда я к нему, а ты соберёшь остальных?

Она была такая счастливая, совсем не похожая на ту Киоко, которой была перед смертью. В этой мёртвой Киоко жизни было больше, чем в живой когда-либо.

— С этим могут быть трудности, — нехотя признала Норико. И только позже поняла, что трудности эти ещё больше, чем предполагалось.

Светлый павильон никогда не был по-настоящему светлым. И неясно, отчего его вообще так назвали. Мрачное полупустое помещение для встреч, которые почти никогда не бывают ради чего-то хорошего. Светлым он назывался словно в насмешку или чтобы блюсти баланс: что-то должно быть и в нём хорошего, хотя бы имя.

Ёширо и Чо отправились в дорогу, Хотэку — на Западе, она — мертва. Во дворце почти не осталось тех, кто мог быть ему дорог или хотя бы по-настоящему приятен. Весь Иноси, переполненный людьми, казался пустым. Даже более пустым, чем прежде.

Только Норико была ещё здесь. Бакэнэко, что удерживала его среди живых, пока он не закончит. А закончить всё не удавалось. За войну он не слишком переживал — Юномачи уже справлялся с этим, справится и снова. Да, дела не очень хорошо идут, и те свитки, что приходят от Кунайо-доно, дышат отчаянием, но Иоши чувствовал: эта беда только вершина. Где-то под ней лежит что-то тёмное, что он, вопреки своим убеждениям, смог бы назвать чистым злом.

Норико должна была понять. Она тоже это чувствовала. Но она ушла, и он смиренно ждал её возвращения. Только это ему и оставалось.

Об этом он думал, глядя на пустую стену, на которой плясали отсветы тётина. Об этом думал, когда ветер снаружи затих. И об этом думал, когда сёдзи раскрылось — и взошло солнце. Но не то, что сверкает в небе. Его солнце.

Она стояла на пороге не улыбаясь, в каких-то тонких одеждах, что сливались с самой ночью. Ветер трепал её волосы и подол, рукава кимоно, а Иоши вдруг сделалось жарко. Они ли это, или то зло добралось до него, помутило разум, предстало в виде той единственной, что могла сломить Иоши, возродить надежду, чтобы затем растоптать?

Словно чувствуя его колебания, она сделала шаг навстречу, и тогда за её ногой проскочила тень — Иоши отпрянул.

— Ну ты дурак совсем? — Норико вскочила внутрь. — Закройте эту каморку, там такой холод.

Киоко усмехнулась, но сёдзи задвинула. Иоши смотрел, всё ещё не веря. Она? Но как это возможно? Он был там, когда она упала без чувств. Был, когда лекари подтвердили — мертва, точно мертва. И был, когда Кагуцути, приглашённый на церемонию мико, забрал её тело, а ками отправилась вместе с Сусаноо в Рюгу-дзё или к Созо. Так он думал.

К нему протянулась рука, на вид — живее его собственной. Такая же смуглая, такая же нежная, и больше всего на свете ему хотелось её коснуться. Он посмотрел ей в глаза — всё те же. Глаза — отражение ками? Глаза ведь нельзя изменить? Так она говорила. И сейчас не прятала взгляд, полный тепла и любви. И всё же ждала, не говорила, не подходила. Только руку протянула — коснись.

И он коснулся. Осторожно. И это было касание солнца, жизни и всего лучшего, что только может существовать в подлунном мире. Это было её касание. Так лишь она умеет.

— Но как… — спросил он. И добавил: — Неважно.

Сгрёб её руками и прижал крепко-крепко. Вдохнул её запах. Зарылся в её волосы. Почувствовал её ладони на своей спине. Она обнимала так же крепко. Она ждала этого так же сильно. Он чувствовал. Так, как может только она, так, как она порой позволяла ему чувствовать. И это смело его разум, стёрло весь мир, оставив только их двоих.

— Ты не ушёл, — шепнула она и шмыгнула носом. Плачет. Тогда он понял, что и сам пропитал слезами её плечо. Даже не заметил.

— Как я мог?

— Ты такое любишь, — усмехнулась она и отстранилась, посмотрела ему в глаза. Он бы отдал и тысячи жизней за этот взгляд.

— Я должен был завершить то, что мы начали.

— И я пришла с этим помочь, — улыбнулась она, и его взгляд приник к её губам. Как же он изголодался по ней. По её любви, по её теплу, по жизни рядом с ней.

Иоши, не пытаясь сдержать порыв, поцеловал её. А она — его. И он бы тысячи вечностей не отпускал её, если бы не почувствовал в ноге резкую боль.

— Норико! — Он обернулся — кошка спокойно точила когти о его ногу. — Я что, на дерево похож?

— Нет, но мне надоело ждать. Я хочу услышать, что случилось и почему вокруг меня теперь столько мертвецов.

— Всего два, — сказала Киоко, с улыбкой глядя на неё.