— Да, такое и мне-то в новинку, а я чего только за жизнь здесь не повидал. Но этот рёкан как тянет к себе всё подобное. И кажется: ну что там чайник, зеркало… А вот и совсем необычные предметы. Зеркало — унгайке — показывает истинную суть. Потому его и отправили туда, где люди не ходят. Оно неразумно, всё ещё просто предмет, но поверхность его саму ками отражает, а не ки. И чайник этот… Стоило ему нагреться, напиться водой — подрос, раздулся… — Кунайо-доно покачал головой. — Не знаю. Читал, и самому не верилось, что такое возможно. И вот когда самураи с западной стороны зашли… Сейчас, я своими словами даже не перескажу, погодите, вот свиток, прочитаю вам.
Рэй обещала себе, что не будет выходить из рёкана этой ночью, но к страже лисы у онсэна, выход к которому был напротив её спальни, поднялся такой шум, что она не выдержала, выглянула во двор.
Лужайка была пуста, но за кустарниками, скрывавшими источник, слышались возня, плеск и крики. Осторожно, стараясь не шуметь и не выдавать себя, Рэй пробралась к изгороди, заглянула в просвет между голыми ветками и поняла, что лучше бы всё же не выходила, не видела этого. Но, увидев, отвести взгляд уже не могла. Там в горячей, почти кипящей воде заживо варились люди.
Сора всегда шёл первым. Такой уж он был — всегда пример, всегда лучший. Жаждал внимания и чтобы на него равнялись. Вот и сейчас, ведомый тщеславием и ненавистью ко всему, что таят в себе эти стены, он завёл самураев с западной стороны — со стороны горячих источников. Совершенно неудобное место для атаки, зато и не ждут обычно, что отсюда станут нападать.
Воины рассредоточились вдоль кустов, скрывающих онсэн со всех сторон. Сора глянул поверху, но увидел только ровную гладь воды. Никого. Отдал приказ — и самураи начали осторожно, стараясь не шуметь, пробираться дальше. Другие бы назвали это бесчестным, но Соре было плевать. Честно или нет, а в живых остаться хочется. И мир от ёкаев избавить — тоже.
И когда последний из отряда оказался у границы источника, ровная поверхность онсэна вдруг подёрнулась рябью, задвигалась. Он уже решил, что сейчас на них выскочат какие-нибудь водные ёкаи, но никак не ожидал того, что на самом деле увидит. Из воды появился огромный пузатый чайник. Стоило ему оказаться на воздухе, и он начал лязгать крышкой, фырчать и плеваться водой. Брызги летели во все стороны. Руку что-то обожгло. Он посмотрел на предплечье — под каплей воды, упавшей на кожу, появилось маленькое красное пятно. Ожог.
— Назад! — скомандовал он, но самураи и без того старались убраться подальше. Только вот кусты, через которые они пробрались сюда без всяких затруднений, вдруг будто нарочно стали цепляться за одежду, доспехи и даже оружие. Начали царапать руки. Кто-то сбоку закричал. Сора повернулся и увидел, что одному из его самураев ветка проткнула глаз. Его сильные воины вмиг превратились в испуганных разбегающихся детей.
— Смотрите, куда бежите! — гаркнул он, но его уже никто не слушал.
Злость на рёкан и на этот жуткий чайник перекинулась на собственных самураев. Нелепые, никчёмные, они ползали под кустами, стараясь рубить ветки, забирались на них, неуклюже пытаясь перелезть, но ничего не получалось. Позор им. Позор ему за такой отряд.
И злость эта, питавшая его силы, заставила выхватить катану, показать, как должен вести себя воин. Так Сора бросился на чайник. Его носик был у самого берега, и Сора сумел его оцарапать. Начало положено.
— Моя краска! — завизжал вдруг чайник, и суета вокруг на миг улеглась, но только для того, чтобы разгореться с новой силой. Однако этого мига хватило, чтобы Сора пропустил, как тот самый носик выплеснул на него ушат воды, окатив ноги. Брызги разлетелись всюду, попав на руки и лицо. Но то брызги, а ноги его жгло так, что стоять было невыносимо. Сора закричал и, забыв о былой решимости, которую обрёл в порыве ярости, бросился прочь, наудачу ринувшись прямо туда, где в изгороди оказался зазор.
Он выбежал к рёкану, к самой его стене. Выбежал — и замер, не в силах отвести взгляд от того, что увидел. Там у стены стоял опутанный тьмой человек. Эта тьма струилась изнутри, из самого сердца, обнимала его цепкими нитями, а человек кричал, плакал, молил о помощи, только звуков не было слышно. На миг Сора забыл об обожжённых ногах. На миг ему почудилось, что и ноги эти вовсе не его…
А потом он заметил раму, и человек вдруг потускнел, из настоящего становясь лишь блеклым отражением самого Соры. И теперь Сора кричал и плакал. Теперь Сора молил о помощи, пока тьма его пожирала.
Он ведь даже не хотел становиться самураем — мать настояла на учёбе, чтобы он дал их роду надежду на громкое имя. И во время учёбы он так любил спокойные уроки: стратегию, каллиграфию, балансовые упражнения, медитации… И так не любил фехтовать. И даже на службе потом он получил свой отряд лишь потому, что показал хорошие качества военачальника. Не как самурай, который сражается лучше прочих, а как тот, кто способен объединить команду, задать верную цель и найти подход к каждому, если это требовалось.
Он любил жизнь и людей.
