— Куда бы ты ни пошла, я найду тебя, — пообещал Иоши. —
И кимоно упало на плечи. И мир стал другим.
Она не знала, как это остановить. Просто не было подходящих слов. Что она ему скажет? Извини? Так это он её бросил. Давай забудем? Так она не забудет… Норико бегала по саду и пыталась унять свои мысли. Все ушли. Все ушли! Ей что теперь делать?
Дворец гудел. Всюду пахло горячими сладостями, всюду шумели люди. Снаружи громко, внутри громко, нигде не найти тишины. Она уже хотела забиться по привычке в Ёмоцухира, но всё-таки в последний момент передумала. Сколько можно? Нельзя продолжать так жить. Либо… Либо нужно просто вернуться в Яманэко.
Может, так будет и лучше. Пока Ёширо налаживает связи с Шику, она под предлогом налаживания связей с бакэнэко уплывёт на материк и останется там. Вернётся домой…
Только вот думать о горах как о доме уже не получалось, как-то многовато времени прошло. Даже для неё.
— Ты пропустишь фейерверк, — раздался сзади
Она обернулась. Зря. Один взгляд на то, что она выпустила из лап, — и досада на саму себя начинала подъедать изнутри.
— Животные не любят фейерверки.
— Так ты ёкай.
— А ты ханъё.
— Ты любишь фейерверки.
— Ёширо бы тебя отчитал. Ты знаешь, сколько птиц из-за них погибает? Ты же птиц, ты должен знать.
— Я знаю. И я не люблю фейерверки. Но ты любишь. Почему пропускаешь?
— Их отовсюду видно, — не сдавалась Норико.
— Ты сидишь под деревьями. Оттуда только ветки видно.
Какой же приставучий…
— В этот раз не хочу смотреть, — призналась Норико.
— Почему? — Он сел рядом. На холодную землю!
— Разонравились. Вставай, — скомандовала она и встала сама, чтобы не казаться излишне заботливой.
Хотэку спорить не стал, поднялся. А дальше что? Она не успела придумать, для чего подняла его, но через мгновение раздался взрыв — и небо осветилось разноцветными огнями. Птиц оказался прав: через ветки почти ничего не было видно.
Послышались встревоженные шорохи, шелест множества крыльев. Перепуганные птицы покидали свои гнёзда.
— Им можно как-то помочь? — спросила Норико раньше, чем успела подумать.
— Тем, кто упал и выжил, возможно.
— Пернатых на земле я точно найду. Давай обойдём сад. Ну… Если хочешь.
Он посмотрел на неё с удивлением, но ничего не сказал. Только кивнул — и они пошли.
Ночь подарила им трёх птиц: огромную ворону, которая от волнения чуть не выклевала Норико глаз, маленькую завирушку, к которой она даже не рискнула подходить — чего доброго у бедняги сердце от страха остановится, — и воробья, которого Норико сразу же назвала Кайто за рыжую голову.
— Я умею только убивать их, — предупредила она. — От меня помощи в лечении не жди.
Через два дня Норико в своей человеческой ки заставляла воробья пить, потому что он наотрез отказывался от воды. И ведь заставила!
— Ты что, насильно ему в клюв воду залила? — спросил Хотэку, войдя слишком рано: успел застать конец этого насилия над мелкой птичкой.
— А что оставалось? Ну пусть умирает от жажды, если хочешь.
— Нельзя поить птиц после травмы.
Он осмотрел своего собрата, убедился, что тот цел и невредим, и пожал плечами:
— Но вроде в порядке.
— А я нет, — вдруг призналась Норико. Даже не сразу поняла, что сказала это вслух.
Но Хотэку не удивился, только усмехнулся:
— Долго ты. — Подошёл и осторожно коснулся щеки, как делал это, когда она была кошкой.
— Ты разве не злишься?..
— За то, что ты злилась?
— За то, что я молчала. И тогда, и потом… Я хотела сказать, но знаешь, как бывает… Слова не лезут — и всё тут.
Он заглянул в её глаза. Этот цепкий чёрный взгляд… Будто в самую душу смотрит, всё видит.
— Я ведь сказал тебе: пока ты сотню раз меня не прогонишь, я буду рядом.
И он поцеловал её. И в этом поцелуе было столько любви, сколько Норико никогда не смогла бы себе дать. Но ему она хотела дать не меньше.
— Отец, меня приняли! Меня взяли! Сам сёгун! Отец! — Нобу захлёбывался словами, пока бежал к отцу, который сегодня стоял у Жемчужных ворот.
— Нобу? Ты что здесь… Погоди, в отряд Хотэку-сама?
— Да! — закричал он. — Я буду служить у сёгуна! Можешь поверить? Я пока нет. Подожди, отдышусь. Фу-у-ух. Нет, ну как, я думал, меня ни за что не возьмут. Но я смог! Я выиграл поединок! Это я самый молодой самурай в его отряде, получается? Хотя сёгун был, кажется, ещё младше, когда поступил на службу к тому, чьё имя я не хочу называть. — Он скривился.
Отец что-то ему отвечал, но Нобу почти не слышал похвалы. В своей голове он уже скакал на лошади среди лучших самураев империи по какому-нибудь важному делу. А потом скакал обратно, въезжал в город, и придворные дамы падали у его ног. Или даже у лошадиных ног — он и спешиться не успеет.
— Спасибо, спасибо! — ответил он разом на всё, что говорил отец. — Я побегу, надо Тономори рассказать!
