Чо только кивнула и отвернулась. Шиноби подождал ещё несколько мгновений, и его голова исчезла, уступив место занавеске, колышущейся на тихом ночном ветру.
— Ты не… — Норико пыталась подобрать слова, но путалась в собственных мыслях. — Чо, я не думаю, что ты виновата.
В воздухе повисла тишина. Чо смотрела на пузырёк в своих руках, а Норико — на бутон, выглядывающий с полки. Откуда здесь свежий цветок? Вряд ли он рос в Западной области, Норико даже на юге их не видела, а ведь в императорском саду есть всё, что растёт или когда-либо росло в Шинджу.
— Откуда у вас эта специя? — не выдержала она. Молчание тяготило, а любопытство не давало покоя.
— А? — растерянно обернулась Чо. — Откуда что?
— Тот цветок. Он свежий, а я таких в Шинджу не видела. Только на юге Шику.
Чо заглянула вглубь полки и увидела, о чём говорит Норико.
— Этот? Мы их сами выращивали… Только это не специя. — Куноичи осторожно поддела бутон и вытащила, показывая Норико. — Иша-сан звал его цветом времени жизни, но мне больше по нраву безвременник. Разве можно называть цветом времени жизни то, что несёт смерть?
И мысли вдруг сложились. Запах — вот что не давало покоя Норико. Запах был совсем не тот, от которого она столько чихала. Нет, этот цветок пах совершенно иначе. Она принюхалась и поняла, что у аромата есть два источника. Сильный — с полки, и слабее — со стороны угла, в котором лежал умиравший лекарь.
Она прошла по следу второго и сунула нос в пиалу. Из неё пахнуло безвременником.
— Чо, — позвала она. — А зачем вам этот цветок?
— Яды, — пожала плечами куноичи.
— А лекарства?
— Нет. Как я уже сказала, цвет времени жизни несёт с собой только смерть. Если он и может что-то лечить, Иша-сан мне ничего об этом не говорил. И сам никогда не использовал его в лекарствах.
Норико села и уставилась на Чо. Та всё ещё сжимала в одной руке цветок, в другой — пузырёк и растерянно смотрела куда-то вглубь комнаты.
— Чо, — хрипло мяукнула Норико. — Иша-сан не был настолько болен, чтобы умереть.
Растерянный взгляд куноичи метнулся в угол.
— Что ты имеешь в виду?
— Я знаю, когда человеку пора уходить по причине старости или болезни. Такое легко почувствовать, если живёшь на два мира. Когда вы нас похитили, Иша-сан не был тем, кому я пророчила бы смерть. Его ки была крепка и покидать этот мир в ближайшие годы не собиралась.
— Но он был болен… — Чо в замешательстве смотрела на Норико, но та не смогла бы сказать, что за чувства плещутся в этом взгляде. Очень не хватало присутствия Киоко, уж она точно сумела бы подобрать правильные слова.
— Не настолько, Чо.
— Хочешь сказать, его убили?
Норико лапой пнула пиалу, и та, опрокинувшись на бок, покатилась к ногам Чо.
— То, что здесь было, пахнет цветком, который ты держишь.
Чо остановила пиалу носком правой ноги, медленно, словно не желая и оттягивая неизбежность, подняла её и принюхалась.
Её лицо сразу переменилось, и Норико, даже не умея чувствовать чужие ки, как Киоко, уловила полыхнувшую ярость. Та разбудила уснувшее желание жить, придала цель и смысл существованию.
Чо молчала, но её взгляд был красноречивее слов. Норико ухмыльнулась. Ночь обещала стать памятной.
Ноги мягко коснулись травы, когда она опустилась на землю. Почва неприятно холодила окутанные тканью ступни, и Киоко отметила про себя, что нужно бы отказаться от гэта: который раз она теряла их в полёте.
Деревня укрывалась дальше, за холмом, но шиноби не самураи, мимо них так просто не проскочишь; так что, прежде чем отправиться туда, Киоко немного помогла ближайшему кустарнику нарастить ещё раскидистых веток и начала снимать с себя одежду. Вопреки приличию, традициям и установленным правилам она продолжала носить простой наряд, хотя её личность больше ни для кого не была тайной и императрице не пристало появляться при дворе в таком виде. Но придворные в Юномачи были куда меньшими сплетниками, чем в Иноси. Похоже, только в столице дамы готовы были ещё до завтрака разнести вести о чьей-то оплошности или недостойном поведении. Здесь народ был свободнее и позволял эту свободу остальным.
Ночь была холодной, по обнажённому телу тут же побежали мурашки. Киоко поёжилась и обратилась. Покрытая чёрной шерстью, она сразу почувствовала себя лучше. Острое кошачье обоняние уловило запахи скрытой деревни, а стрекот в ушах стал гораздо громче. Уводя внимание с цикад на тихий шелест травы и пытаясь услышать отдалённые звуки, она побежала вперёд. Отсутствие человеческих голосов озадачивало, но вместе с тем давало надежде почву для укоренения и роста.
На подходе к деревне Киоко не заметила ничего, что указывало бы на потасовку. Тишина, темнота и всего один шиноби у ближайшей ветхой постройки, в которой когда-то и она была заточена.
Прощупывая жизненную силу этого места, Киоко пыталась ощутить аромат акации и кальмии, почувствовать ки Ёширо-сана. На языке тут же искрами проступил знакомый горячий привкус силы его духа, прямо указывая на место заточения кицунэ.
